Он вскинул руку — будет, мол, орать — не послушали, а как-то развеселили рев озорством. Иные стали утирать легкие слезы. Не позволяло ему правительство Керенского! А он — вот он! Не дождался позволения!
— Долой правительство Керенского!
— Долой министров-капиталистов!
— Смерть мировой буржуазии!
Он снова вскинул руку — не послушали, — махнул рукою, коротко шагнул вперед, открыл рот, и рев как пропал, как и не было. Тишина.
И в этой тишине, как в глухоте после действительного артиллерийского огня неприятеля, когда поднять голову с глины и то — счастье, — в этой тишине, когда слышать и не надейся, спасибо, что жив, пролетел чистый, высокий — будто опять же не его комплекции — глас:
— Невероятно! (Развел руки, будто самому себе удивился, подумал, шагнул, выкинул вперед ладошку.) Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, свершилась!
Кто же он такой? — цеплялся за мысли свои Гудзь, не трогая легких слез, зудящих нечистое лицо. И, не разобравшись, заморился вмиг облегчением саднящей души, ровно обмыли старую рану прохладной водою…
Юдифь смотрела на Спиридонову — угловатую, стриженную, как мальчишка, таинственную, возникшую вдруг из детства, когда имя Спиридоновой произносилось в семье как имя великомученицы. Тогда, в детстве, Юдифь впервые услышала слово — изнасилование, и слово это — непонятное, но страшное даже на слух — было связано со Спиридоновой. Она хотела спросить, что означает это слово, но чувствовала, что — нельзя. Слово это содержало в себе стыд, горе, бесконечную тоску, от которой спасение только смерть. «Бедное дитя!» — говорила мама, и глаза ее наполнялись беспомощными слезами, когда она прижимала к себе Юдифь. «Такой позор история не прощает никакому правительству, — бормотал отец, — следующий пятый год припомнит им и эту Жанну д’Арк…»
Марусе Спиридоновой не было и семнадцати лет, когда она застрелила тамбовского вице-губернатора Луженовского. Ее отправили на Акатуй, в каторгу. И там это все случилось. Юдифь мимо воли пыталась представить себе акатуйского ротмистра Абрамова, совершившего все это над связанной замученной узницей, но видела робкого Павла и ощущала сладкую томящую боль. И еще перед взором вдруг являлись осовевший Коба и Малиновский, ловко, по-воровски выбивший из ее руки папин маузер.
Глаза Спиридоновой, жгущие неутоленной местью, горели детской обидой. Юдифи хотелось сейчас же броситься на этих мужчин, которые смеют — да, смеют — ругаться с нею, сводить дурацкие счеты и — топтать, топтать, топтать ее, поверженную чудовищной несправедливостью!
Давид Борисович Рязанов, старый с виду, в седой неприбранной бородке лопаточкой, лысый, поблескивая золотой дужкой пенсне, уговаривал:
— Владимир Ильич, без них — нельзя…
— Почему?! — с резкой фистулой вопросил Ульянов и сощурился едко. — Милютин будет министром земледелия! Для этого ему нужно записаться в эсеры?! Так, что ли?
— Он не будет министром! — тоже возвысил голос Рязанов. — Это — самозваное правительство! Оно не репрезентативно! За эсерами крестьяне!
— А с нами — штыки! — крикнул Дыбенко.
— И долго вы собираетесь опираться на них? — как мудрец у мальчугана, спросил Рязанов.
Дыбенко открыл было рот, но Ульянов не дал:
— Сколько понадобится! Нам нужно сейчас работоспособное правительство, а не согласительская говорильня! Мы еще в июне решились на власть! А если ваши Эсеры не хотят разделить ее с нами — мы их сметем в мусорный ящик истории! К чертовой матери!
Кого — в мусорный ящик? Марусю Спиридонову? Жанну д’Арк? Бедное дитя? История не простит никакому правительству… Но правительства все еще нет. Спиридонова не хочет! Не хочет, не хочет, как не хотела тогда! Но тогда она была скручена, связана, избита (и снова — робкое лицо Павла). А сейчас она стоит, натягивая обеими руками свою драповую накидку, и горит бесстрашными очами в лицо Ульянова, обросшее за два дня лоснящейся небритостью. Она — не хочет!
Комната была переполнена — негде повернуться. Говорили все враз.
— Эсеры правы!
— Мы не удержимся!
— Мы будем изолированы!
— Я это слышал! — кричал Ульянов.
Листок со списком председателей комиссий — новыми министрами — торчал из кармана Ульянова. Писал его Милютин. Сам он стоял — сидеть было не на чем — высоколобый, в генеральском пенсне, породистый, если б не толстые губы, припрятанные плебейскими усиками. Министр земледелия! Эсеровское место. Юдифи казалось, что и он понимал — лучше бы эсеры. Но Спиридонова была, как вырвавшаяся из ада дьяволица. Нет, не бедное дитя! Интересно — развалится список? Кто первым откажется? И почему-то решила про себя: Луначарский.