Это был лепет. Никаких министерств не было и не могло быть. Марксизм остался там, в подполье, в рефератах, в писанных молоком тайных письмах, в брошюрах, в прокламациях, в затянувшихся гимназических страстях, в представительных перепалках, во фракционных противостояниях. Умные головы оказались набитыми социал-демократическим мусором. Будут они министрами, не будут — уже не имело значения. Значение имели только пулеметы и маузеры.
Троцкий держал за горло Петроград, и сотни, тысячи малых Троцких, уразумевших простое, естественное преимущество маузера над пером, брали в руки города и веси.
Выпестованная Лениным в его марксических размышлениях четкая организация, с которой он сумеет перевернуть державу, — была налицо. Карл Маркс уступал дорогу матросу Дыбенке.
Российская социал-демократическая рабочая партия тяготилась своим составом, она тяготилась своим названием. Она процеживала себя через густое сито ежеминутных забот, оставляя плотную тесную горстку людей Смольного…
— Только центральная правительственная власть, — читал телеграфист ленту, — поддержанная армией и страной, может иметь достаточный вес и значение для противников, чтобы придать этим переговорам нужную авторитетность для достижения результатов…
Коба в накинутой шинели стоял не шевелясь, держа трубку на полдороге ко рту. Крыленко все заправлял гимнастерку за пояс. На розовой голове его маслянисто отражался свет электрической лампочки. Ульянов, держа руки в карманах, наклонился прямой спиной к телеграфисту, нетерпеливо переминался на коротких ногах, дергая головой. Должно быть, ему казалось, что телеграфист читает слишком медленно.
— Я также считаю, — продолжал телеграфист, — что в интересах России заключение скорейшего всеобщего мира…
Лента пошла пустая. Телеграфист подождал с аршин, посмотрел на Ульянова, пристально вглядывающегося в пустую ленту:
— Все…
Коба осторожно вздохнул. Крыленко сжал кулаками ремень возле пряжки. Ульянов выпрямился:
— Стучите!.. Вопрос… Отказываетесь ли вы категорически дать нам точный ответ и исполнить нами данное предписание?
Телеграфист дрожал рукою на ключе.
— Он нас не признает, Владимир Ильич, — мрачно сказал Коба и сунул трубку под усы.
— Ничего удивительного, — пожал плечами Ульянов, — я бы тоже не признал…
Крыленко глянул на него удивленно. Ульянов заметил взгляд, повернулся всей жилеткой, галстуком, задрал небритый тяжелый подбородок:
— Надо заставить, чтоб признали!
И — снова к ленте. Лента с минуту шла пустая, и вдруг начались знаки. Ульянов резко повернул ухо к телеграфисту.
— Точный ответ о причинах невозможности, — читал телеграфист, — для меня исполнить вашу телеграмму я дал и еще раз повторяю, что необходимый для России мир может быть дан только центральным правительством, Духонин…
Телеграфист поднял голову. Ульянов вырвал руки из карманов:
— Не признает! Не признает нас центральным правительством! Не при-зна-ет!
— Товарищ Ленин, — сказал телеграфист, глядя на ленту, — разговор окончен…
— Нет-с! — вскричал Ульянов. — Разговор еще не окончен! Пишите!
И стал диктовать, отбивая каждое слово взмахом левой руки:
— Именем правительства Российской республики, по поручению Совета Народных Комиссаров, мы увольняем вас (телеграфист оглянулся), увольняем вас от занимаемой должности за неисполнение предписаний правительства!
Телеграфист как-то сжался над аппаратом, даже локти прилгал к туловищу. Ульянов заметил это, метнул пальцем в медленное колесо:
— Пишите… И за поведение, несущее неслыханные бедствия трудящимся массам всех стран и в особенности армиям!
Телеграфист не смел оглядываться. Рука его дрожала не то работой, не то страхом. Ульянов снова сунул руки в карманы, наклонился над ним:
— Мы предписываем вам под страхом ответственности по законам военного времени продолжать ведение дела, пока не прибудет в ставку новый главнокомандующий или уполномоченное им лицо на принятие от вас дел!
Выпрямился, не вынимая рук, посмотрел на каменное лицо Кобы. Пока телеграфист стучал, нетерпеливо дернулся, увидел Крыленку с замершими на ремне кулаками, облизнул губы:
— Дальше… Главнокомандующим назначается прапорщик Крыленко!
Телеграфист шевельнул натянутым затылком.
— Подписали Ленин, Сталин, Крыленко!.. Вот теперь разговор окончен!