В Москве острословов не занимать. Думали — к чему бы Господь остановил Спасские часы на такой цифре? Думали, думали, додумались: восемь? Восьмая заповедь! «Не укради». Смешно, конечно…
В помещении Всероссийского союза торговли и промышленности принимались ежедневно с десяти утра до четырех пополудни пожертвования на восстановление, принимались от всех, кому дороги святыни Кремля. Принимал пожертвования Михаил Васильевич Челноков. Деньги шли скупо, нещедро.
Двадцатого декабря заводское совещание предписало немедленно закончить производство снарядов всех калибров. Дернутая мощным поводом промышленность, как разогнавшийся конь, врезалась в землю, ломая ноги. Не перестроенные, не прилаженные к мирной продукции заводы выкинули за ворота рабочих. Мир народам, провозглашенный новой властью, начался повальной безработицей.
Семен Николаевич Банков, не хуже других ждавший целесообразной ответственной власти, читал предписании номер четыреста шестьдесят два, не веря глазам. Были в этом документе странная преемственность: еще перед отречением царя старая власть предупредила Ванкова сворачивай производство. И вот, как бы переждав Временное правительство, новая власть с присущей ей бескомпромиссной энергией завершила начатое. Служившим при организации некто Левин — тихий невзрачный служащий, вольнонаемный чиновник, кто бы мог подумать, что он большевик — тихо подтвердил действительное! и документа. Мир народам! Ни одного снаряда! А у немцев? А у немцев — по-прежнему. В чем же мир? В том, что нечем отстреливаться? Может быть, действительно, верх взяла немецкая партия? Может быть, Россия отдается кайзеру? При царе не удалось, так теперь, при Ленине? Может быть, не зря он был пропущен в пломбированном вагоне через Германию? Может быть, — мир народам — входит в планы германского штаба?
Но — безработные! Сотни тысяч голодных людей без дела, без занятий! Что собирается делать с ними Смольный? В них же опасность для новой власти! Они же потребуют хлеба!
Генерал Банков не понимал происходящего. Он искал разгадки и, утешая себя, находил: ему, как военному человеку, импонировала организация, иерархия, сплоченность большевиков — этот тихий Левин, невзрачный, незаметный, до поры тайный, до времени подспудный, заранее предусмотренный и вдруг возникший с неохватными полномочиями! Так, может быть, они знают, что делают, — большевики, люди Смольного?..
Евграф Лукич Коршунов поехал в Питер посмотреть — что же будет теперь с державою?..
Восемнадцатый год
Ульянов ходил по небольшой комнате, натыкаясь на кушетку, на столик, на кресло, на стул, где сидела Юдифь, ожидая, что он скажет, и готовая стучать на ремингтоне.
Четыре дня назад, на мосту, когда он ехал с митинга, в него стреляли. Товарищ Фриц Платтен пригнул его голову, получив пулю в палец. В Смольном Ульянов весело рассказывал:
— Нас признали хотя бы тем, что в нас уже стреляют!..
Сейчас он не был похож на себя. Юдифь пыталась поймать его взгляд, ждала, хоть слова.
Но Ульянов молчал. Лицо его выражало неясное настороженное отсутствие. Предметы, на которые он натыкался, не вызывали его раздражения, а, должно быть, лишь удивляли его. Наткнувшись в который раз на столик, он бессмысленно осмотрел, на что наткнулся, замер, пнул круглоносым башмаком гнутую ножку, вынул руки из брюк, сунул под пиджак и резко повернулся. Юдифь встретилась с ним взглядом и опустила глаза: Ульянов ничего не видел.
Он метался так уже целый час, приехав на автомобиле из Таврического. Почему он уехал оттуда, Юдифь не понимала и не решалась спросить.
Возле двери на скрипучем венском стуле сидел пожилой усатый красногвардеец — в черном поношенном пальто, перевязанном, как кушаком, пулеметной лентой. Он сидел сгорбившись, поставив между колен поблескивающую маслянистой желтизною винтовку с длинным синим штыком, и внимательно рассматривал незажженную козью ножку, свернутую из газетного клочка.
Дверь открывалась, красногвардеец поднимал голому, смотрел — кто открыл, махал несильно рукою. Потом встал и вышел.
Ульянов не видел ничего. Почему же он уехал из Таврического? Кого он оставил в Учредительном собрании?
Было уже пять часов утра.
Юдифь различала шаги за дверью и приглушенные голоса. Коридор шумел не так, как прежде, — тише и настороженнее.
И вдруг Ульянов замер, подняв голову, прислушиваясь к потолку.