— Идут, — сказал он, и лицо его осмыслялось, он увидел Юдифь. — Ну, библейская барышня, что скажете?
Спросил он странно, без веселья, все с той же настороженностью. Юдифь не ответила. В коридоре загремели шаги многих ног, загудели голоса. Ульянов метнулся было к двери, но, когда дверь вмиг открылась, от ступил, медленно заводя руки за спину. Юдифь вскочила,
В дверь, толкаясь и торопясь, ввалилось человек десять в бушлатах, в кожаных куртках, в пальто — сразу стало тесно. Подвойский снял военный картуз:
— Владимир Ильич!
Ульянов не ответил. Он стоял, поджавшись, и смотрел настороженно, будто пытался без слов понять — с чем пришли, что скажут. Его настороженность вмиг передалась всем.
— Владимир Ильич, — неуверенно повторил Подвойский, как бы пытаясь успокоить, — все как по писаному…
Ульянов метнулся к нему, схватил за оба рукава:
— Ну?!
Подвойский растерянно оглянулся на открытую дверь, негромко позвал:
— Яков Михайлович!
Небольшой Свердлов, сверкая очками и новой черной скрипящей кожей, бросился через всех к Ульянову, расставив руки, объявляя хрипло, басовито, беззаботно:
— Учредительное собрание приказало долго жить!
И — обнял Ульянова. Ульянов оттолкнул его:
— Ну?! Рассказывайте!
— Вот! — радостно крикнул Свердлов и выхватил из толпы здоровенного матроса, обвязанного крест-накрест пулеметными лентами, — Товарищ Железняков! Поставьте в известность о случившемся товарища Председателя Совета Народных Комиссаров!
Матрос неуверенно шагнул поближе, посмотрел на Ульянова по-журавлиному, сказал густым, простуженным голосом:
— Ставлю в известность… Товарищ Раскольников приказал терпеть, пока выговорятся… Надоело нам их слушать, товарищ Ленин… Караул устал… Ну, вышли мы, винта показали… Ну, они и драла…
Свердлов подбодрил матроса, хлопнул по бушлату, пробасил:
— Уступили силе! Парламентарный вздор!
Ульянов улыбнулся как-то странно — не на смех, не на плач. Он не хохотнул, а всхлипнул, налившись вдруг кирпичной напряженностью.
— Так и разошлись? — переспросил он Железнякова.
— Так и разошлись, — повторил матрос, вздохнув и молодцевато выставив ногу в тяжелом флотском башмаке.
— Непостижимо, — всхлипнул Ульянов, улыбаясь странной улыбкой, — значит, вот так — взяли и разошлись?
Железняков молчал, переменив ногу.
— Разбежались, — неожиданно вскрикнул Ульянов так высоко и пронзительно, что Железняков вытянул шею.
— Разбежались! Разбежались! — повторил Ульянов и вдруг, поспешно схватившись руками за голову, захохотал. Он хохотал не стреляющим своим смехом, а неведомым доселе всхлипыванием, кашляя, заливаясь, лишая себя дыхания и все время держась за голову, будто опасаясь, что она оторвется от хохота, внезапно сотрясшего его изнутри.
Басовито загромыхал смехом Свердлов. Он смеялся не от веселья, а как бы в поддержку. Невеселый смех этот отпускал напряженность, в комнате задвигались, задышали, стали пробовать — кто звонко, кто покашливая, — пробовать развеселиться, подбодрить себя, глядя, как хохочет Ульянов.
Ощущение того, что — надо смеяться, надо, взвинтило всех.
Теперь уже все кричали, стараясь достичь веселья:
— Уступили!
— Караул устал!
— Чернов было драться полез!
— Вся власть Учредительному собранию!
— Царствие небесное во веки веков!
Смеялись дружно, закидывая бородки, маша руками, хлопая Железнякова по широченным плечам, крутясь на каблуках, не находя себе места от веселого счастья, толкаясь локтями, пихаясь ладонями.
Над головами из открытой двери плыл из коридора смелый густой махорочный дым.
— Нет больше Учредительного!
— И не будет!
Железнякова лупили, как именинника. Матрос стоил, молчал, переминаясь с ноги на ногу, и ухмылялся, веселясь про себя.
А Ульянов закатывался хохотом. Не опуская голому, он наклонялся вперед, заваливался назад, чудом сохраняя равновесие. Смех его не был заразительным, он не веселил, а пугал. Подвойский, должно быть, опасаясь, что он упадет, бросился к нему, но Ульянов, исходя всхлипывающим кашлем, оттолкнул Подвойского локтем, сжимая голову в ладошках.
— Раз-бе… Ох!.. Раз-бе… Ох!..
Он не мог выговорить слова, ему не хватало воздуха, кирпичный налив потемнел удушливой синевой, растопыренные пальцы белели на висках. Он уже не закидывался, не наклонялся, он шатался — вот-вот свалится, и то, что он сжимал руками свою голову, придавало всем страху: в таком положении нельзя уравновеситься. Голова Юдифи закружилась, она безотчетно схватилась за чей-то черный рукав, чтоб не упасть. Матрос стоял каменно, недоуменно.