— Воды! — закричал Подвойский. — Врача!
Ульянов всхлипнул гортанно, давясь и отняв руки, рухнул на кушетку.
— Раз-бе… Ох!.. — обессиленно выдыхал Ульянов, корчась, хватая воздух ртом, руками, ворочаясь головой. Слезы катились по его налитому красным лицу, на котором светлела еще короткая, похожая пока на длинную щетинку, новая, обритая со щек бородка.
К нему проталкивался высокий человек в глухом френче. Ульянов вдруг вскочил, сел на кушетку и закричал с детской испуганной радостью:
— Теперь держитесь! Теперь нас всех непременно повесят на фонарях!..
И снова завалил голову, хохоча.
Человек в земгусарском френче опасливо схватил его руку — щупать пульс…
Первое февраля восемнадцатого года перескочило сразу на тринадцать дней вперед, поторопив, погнав государство в европейское цивилизованное время, в новый стиль.
Новая власть отменяла, запрещала, вымарывала Россию. Ободранный, ощипанный новый язык — новое письмо — без еров, без ятей, без фиты, со скверной волосатой и на обертку негодной бумагой — коротко и ясно рубил мозг запретами, обещая казни, реквизиции, и новизна языка сего сама по себе подтверждала — все будет но писаному, никаких лазеек, никаких обходов! Самые ловкие и злоумные людишки уже и мыслить не смели о привычном, трепеща перед куцыми окороченными словами, за которыми ни просвета, ни пощады, ни надежд.
Какой-то немыслимый возница затянул узду отощавшей коняги, и с места, огревая по бокам батогом, погнал ее непролазной дорогой тащить неведомый неподъемный груз…
Особняк на Васильевском, так и не ставший госпиталем, давно уже не был похож на респектабельное жилище петербургского капиталиста. В комнатах стояли буржуйки, трубы их выходили в окна, забитые, где нет стекол, железными листами — рыжими и покоробившимися. В буржуйках горела гарнитурная мебель.
В гостиной разместился штаб самоходного соединения вольноопределяющегося Шкловского. Сам Шкловский — небольшой, верткий, похожий на преувеличенного новорожденного младенца, говорил сквозь ехидную усмешку, пересыпая речь парадоксами, матерщиной и стихами футуристов.
— Дилетанты побивают профессионалов! — встретил он Юдифь. — Радуйтесь происходящему!
На выщербленном затоптанном паркете столовой солдаты и мастеровые разбирали двигатель, внесенный сюда с мороза.
Комнату Мари занимал комиссар соединения Федор Микулин. Где помещался сам вольноопределяющийся, никто не знал. Он появлялся и исчезал. Было похоже — он играет какую-то игру, которая ему вот-вот наскучит.
Правила домом Анюта.
Она переселилась в господскую спальню, и спальня та была единственным помещением, сохранившим прежний вид, если бы не буржуйка. Буржуйка в спальне была особенная, ребристая. Она стояла у самого окна, и окно было забито железом только в одном квадрат! В остальных семи сохранилось стекло.
Анюта была влюблена в своего Федора Микулина жарко. Любовь эта подкреплялась еще и тем, что тог да, в Харькове, в госпитале, Анюта не соблюла себя, по верив Феденьке (женюсь, вот увидишь!), и теперь не раскаивалась: Феденька разыскал ее, не бросил, разы скал, несмотря на революцию.
Что делал Микулин с последнего их свидания — Анюта не знала. А попал он из Харькова на Донбасс (не желал возвращаться в окопы, проливать кровь за интересы помещиков и капиталистов), был агитатором на Южном заводе миллионщика Коршунова (чтоб снарядов не делали), мотался после февраля в Питер и снова— на юг. Что он там делал, Микулин не распространялся. Анюта знала только недавние дела его на даче Дурново — как будто привел он к большевикам наиболее сознательных анархистов.
Как-то ночью, в постели, отдыхая от страстей, Федор, отдышавшись, спросил:
— Анют… А барышня твоя ничего не знает?
— Чего ей знать, Феденька?
Микулин встал, закурил «Дюшес» от уголька в тлеющей буржуйке, пустил дым, снова присаживаясь на кровать:
— Помнишь, в Харькове поручик к ней ездил?
— Ну?..
— Штабс-капитаном стал…
Анюта вскочила:
— Ну… Феденька…
— Пришили его… Частную собственность защищал…
Анюта схватилась за щеки.
— Сдуру, конечно, — покуривал Микулин, — тогда мы думали — завод — есть очаг эксплуатации… Теперь, конечно, понимаем — заводы нужны пролетариату… А тогда… Сдуру, Анюта… Несознательные были…
— Федор! Ты стрелял? — спросила Анюта так строго, что Микулин приоткрыл рот, не донеся папироски.