— Не я, Анюта, не я! Сказал бы, вот те крест (перекрестился окурком). Я только диспут с ним открыл… А кончила братва…
— Бандит!
— Не бандит я, Нюшечка, не бандит! Несознательный я был, слепой!
Анюта кинулась в подушку. Павел Михайлович! Веселый, добрый, умный! А она? Стерва! Хоть бы вспомнила разок о нем! А может быть, вспоминала? Может быть, знает? От нее же клещами ничего не вытащить!
— Федор, — глухо, в подушку сказала Анюта, — молчи…
Микулин радостно кинул к буржуйке окурок:
— Нюшечка! Распрекрасная ты моя! Они ж отстреливались! Они ж наших троих положили!
И кинулся было — в любовь. Но Анюта оттолкнула его властно. Она почувствовала, что с этого момента власть ее над Федором Микулиным безгранична.
Юдифь бывала на Васильевском все реже. Она теперь оставалась ночевать на Кирочной, у новой революционной своей подруги Наташи Толкачевой. Федор Микулин реквизировал для нее автомобиль, которым она не пользовалась. Но сегодня он сам (с шофером-солдатом) прибыл за нею в Смольный и повез домой.
Глаза Федора Микулина светились детской радостью:
— Одного я не понимал: как это вы, миллионщица, и — за народ?
— Зачем же вы для меня реквизировали автомобиль?
— Правду скажу: не для вас! Режьте меня, что хотите — не для вас! Для Анютки! Очень она вас любит… Я думаю — ладно! Это заскорузлое рабство я из тебя выбью! Как это — барышню свою любить? Но — верите — слова не сказал. Мотор хочешь? На тебе мотор! За барышней — в Таврический? Садись — поехали! Все равно завтра барышню твою укокошим и — сама поймешь! А не поймешь — поплачешь — забудешь! Вот как я думал!
— А теперь?
— Теперь? Что ж я — не вижу! Юлия Семеновна! Я теперь сам за вами — куда прикажете!
— Что же изменилось, Федор Михайлович?
— Вот — видите? Федор Михайлович! И — никакой насмешки! Кто я был? Смех один! Анархия — мать порядка! Дураки они! И князь у них есть будто, а дураки! Я тогда еще Анатольке Железняку сказал: дурак ты, дурак! Ты что — дурья голова — не видишь, какой каюк твоей анархии делает сознательный пролетарий? Ну приставишь ты винта к буржую! Ну? Шубу снимешь! Нет, братишка! Ты сделай так, чтоб буржуй не грабежа твоего боялся, а слова! Сказал — гроб! Я Якову Михайловичу говорю — вот обтесал дубину для победы мировой революции! А не для жратвы какой или для барахла! Где Викжель? Нету Викжеля! Что мы их — грабили? Нет! Мы им слово сказали! Я за это голодать буду, землю грызть буду! Горла грызть буду! Но чтоб слово мое — закон! И за это вам, старыми словами говори, спасибо. Ленин сказал — для меня закон! Я сказал — для прочих закон! Это есть народная справедливость! А что был я анархист — быль молодцу не укор…
Речь его напоминала сказ, заклинание, присягу. Он как будто торопился выложить все, что в нем накопилось. Так говорят неразвитые люди, у которых нет никаких аргументов, кроме искренней веры в то, о чем они говорят. Юдифь слушала его, чувствуя, что увлекается его оборотами, его примитивными периодами, за которыми горела, как ей казалось, истинная возвышенная правда простого человека.
— И смех и грех — уголовные! Не уголовные, а, скажу я — безголовые! Хочу у Якова Михайловича попроситься— к уголовным. Я из них людей сделаю, большевиков первый с-орт! Факт, а не реклама! У меня глаз — ватерпас! Что такое большевик? Это — анархист с политикой: руки анархиста, зубы анархиста, а голова — прошу подвинуться! Голова соображает, для чего руки и зубы! Но — соображает про себя! Про свободу все говорят, и Милюков молол, и Чернов мелет. А как ту свободу сделать, одни большевики знали — знали да помалкивали до поры. Организация! Надо Вильгельма обдурить? Обдурим! Надо слова говорить — скажем! Потому что на уме у нас одно: реквизиция всемирной буржуазии для справедливой жизни пролетариев всех стран!
Она прибыла в чужой дом, настолько чужой, что ей казалось — она не знает ни расположения комнат, ни порядка жизни, Она отгораживала от себя подробности. Она старалась не ходить, не думать, не видеть. В Анютиной комнате, где ей предстояло ночевать, висел образок и теплилась лампадка. В свою комнату она не пошла, как не пошла в кабинет отца, как не хотела видеть у буржуек обломки мебели и обрывки книг. Она сидела на Анютиной кровати, не понимая, зачем она здесь. Голова была пуста. И вдруг цепочка, на которой висела лампадка, оживила в ней Анютины слова: «Барышня! Наше все закопано! Даже Федор не знает!» Юдифь не хотела спрашивать — откопали, не откопали. Она отгораживала себя даже от памяти.