Это была Австрийская Польша. Краковяне жили как венцы — безопасно и домовито. Они писали в своих польских газетах — что хотели, и играли в своих театрах — что хотели, и пели песни, какие хотели. Ягеллонский университет был польским, и вывески были польскими, и даже расписания поездов печатали на польском языке.
Но была еще Русская Польша — крулевство, империя. Там находилась Варшава, где были Бельведер и Королевский замок и та же, что и в Кракове, Висла. Но в Варшаве находился также централ — всегдашний признак присутствия Российской Империи. Краков сочувствовал страданиям Варшавы, не испытывая их на себе. Сочувствия были безопасно демонстративными, яркокрасочными, может быть, даже праздничными. Двуглавый орел Франца Иосифа отличался от друглавого орла Николая Александровича европейской толеранцией.
Павел Кордин поселился у Адамского в старом доме на улице Святого Себастьяна. Улица находилась вне Плантов, по недалеко от Вавеля. Соседство это Адамский особенно подчеркивал.
На летнем празднике Лейконика Адамский изображал всадника в татарском наряде. Это была веселая, балаганная память о страшном нашествии орды Чингисхана. Орда докатилась сюда и откатилась назад, чтобы двести тридцать лет оставаться в России, Там она оставила по себе совсем другую память.
На празднике Лейконика — веселого победителя ордынцев, надевшего доспехи поверженного татарина, Павел Кордин познакомился с двумя братьями-помещиками, прибывшими из России. Им было не до веселья. Ответственность за все, что было, есть и будет, темнила их глаза. Они смотрели на веселье, как на истязание. Тяжкий попрек наполнял их речи. Отчаянье перед легкомыслием человечества угнетало их. Звали их товарищ Вольдемар и товарищ Мишель.
Павел Кордин втолковывал Адамскому, почему русские такие отчаянные революционеры. Но Адамский был темен, он не читал ни Чернышевского, пи Михайловского. Он вообще не знал, что такое тяжесть вины перед народом. Адамский всякий раз вырастал, как Вий, грозясь пробить потолок своей неначитанной башкою. Он заламывал двухаршинные руки и орал:
— Вы сумасшедшие!
Тамбовские помещики подались в революционеры внезапно. Они были выпущены в Московском высшем техническом училище. Стажировались в Германии у Симменса. Занимались они прилежно, не ввязываясь ни в какие конспирации, когда все конспирировали, и ни в какие разочарования, когда все разочаровались в революции.
Но вдруг, на пороге своей инженерной жизни, братьев будто подменили. Они вдруг увидели то, среди чего жили всю жизнь: свое поместье, окруженное жалкой крестьянской землей. Инженерии была дана отставка. Вина перед народом оказалась очевидной, и необходимо было немедленно искупать ее.
В Моршанске служил исправником благообразный густовласый и чернобровый господин, которого звали Плеханов. Вся Русь стояла на исправниках. Но кто-то сказал братьям, что у моршанского исправника будто бы есть брат, как бы не близнец, который причастен еще к убиению государя императора, царя-освободителя. Брат чудом избежал тогда виселицы, скрывшись за границей, и теперь был главным социалистом. Тамбовские помещики ринулись его искать. Они положили себе кинуться в ноги главному социалисту, раскаиваясь в провинности перед народом. И Павел понимал, что они найдут Плеханова, если им хватит денег и если они не застрянут в соблазнительных европейских кабаках.
Братья спорили, как дрались, призывая в свидетели всю околицу. Главным предметом их спора был все тот же русский социализм. Товарищ Вольдемар считал разрушение общины благом, товарищ Мишель возражал исступленно, непримиримо:
— Если бы ты не был моим братом, я ни минуты не сомневался бы в том, что ты — адепт правительственного землеустройства!
Слово «адепт» было модным. Оно было обидным и требовало сатисфакции.
— Следи за своими выражениями! — требовал товарищ Вольдемар.
— Незачем следить за своими выражениями, когда не следят за своими действиями!..
Действий за братьями не было еще никаких.
Почему два инженера вместо того, чтобы заниматься своим делом, бесятся хлопським проблематом, Адамский не понимал. Он очень удивился, когда узнал, что и Павел Кордин еще гимназистом ринулся в крестьянский вопрос и что проблемат хлопський составляет главную заботу интеллигентов российских, о чем крестьяне даже не подозревают.
— Вы — великий артист! — кричал на Адамского старший помещик, товарищ Вольдемар. — Вы должны чувствовать кожей несправедливость!
Вольдемар кричал по-немецки, однако слово «несправедливость» произносил на революционном французском языке — л’энжюстис — произносил четко, внятно, придавая этому слову особенное значение.