Он встал, надел треух, взялся было за ручку двери, но — задержался:
— Что ж не спрашиваешь про Павла Михайловича? Или — знаешь?
Вопрос хлестнул ее, она встала. Она давно ничего не знала о Павле. Почему? Не знала почему. Может быть, отодвигала от себя все, что было связано с прошлым? Она ничего не знала. Но теперь с каким-то страшным облегчением она подумала, что Павел стал контрреволюционером! Иначе зачем о нем спрашивает Коршуном?
— Я не знаю, — сказала она, не замечая, что губы ее дрожат.
— Нету Павла Михайловича, — тихо сказал Коршунов, — застрелили пролетарии всех стран…
Она вдруг перестала понимать, что он говорит. Она видела в Коршунове препятствие, препятствие, которое нужно немедленно преодолеть.
— Уходите… Уходите, Евграф Лукич…
— Ну да, ну да, — кивнул он и вышел.
Она уже не слышала, как он сказал кому-то там, за дверью, в чужом доме:
— Чего тебе, молодой орел? А коли пристрелишь меня — поумнеешь?
И ушел, никем не задерживаемый, в никуда — в мороз, в туман, в Россию.
А она легла, нет, не легла, — упала на кровать, потому что ноги не держали ее.
Она приходила в себя медленно. Анюта вошла, когда Юдифь сидела на кровати и смотрела на образок, освещенный лампадкой. Юдифь никогда не молилась, в доме это было не принято. Она хотела спросить Анюту — что ты испытываешь, когда молишься? Но вместо этого сказала:
— Анюта… Мотор еще здесь? Скажи Федору Михайловичу — на Кирочную…
Ей казалось, она порывает с прошлым навсегда…
Вся деятельность большевиков — подпольная, подспудная, тайная и явная — была направлена на разрушение государства, на подстрекательство против правительства, на проклятье буржуям и помещикам. Наученные направлять массу, угадывать ее инстинкты, возбуждать сиюминутные чувства, использовать ее разрушительную силу, большевики оказались вдруг с ходу, с разбегу, как перед нежданным обрывом, перед необходимостью созидать.
Земля крестьянам, программа, провозглашенная первым же декретом новой власти, была отобрана у эсеров. Программу отобрали, как отбирают в схватке оружие. Эсеры прозевали, они слишком долго возились со своей программой, обсуждали, взвешивали, судили-рядили, как быть с общиной, с владельцами, с помещиками, с государственными землями. Большевики решили враз: немедленно и без никакого выкупа!
Но лозунг этот, получивший форму неслыханного закона, окончательно развалил остатки русской армии. Окопы были брошены. Перед неприятелем открывалась невиданная в истории войн дорога в тыл еще вчера воевавшей страны.
Главнокомандующий генерал Духонин отказался подчиниться новой власти. Главнокомандование принял прапорщик Крыленко. Лютый самосуд над генералом Духониным в день появления Крыленки в Могилеве показал, что в России нет ничего опаснее и страшнее положения только что отставленного начальства, оказавшегося в руках толпы. Новая власть металась — как сохранить себя?
Армии в России больше не было. Не могло быть ни войны, ни мира, ни перемирия.
Немецкий генеральный штаб пропускал Ленина через Германию, как мину замедленного действия. За полгода Россия была взорвана и обращена в прах.
Но и Ленин оказался не прост. Он считал себя обязанным Людендорфу не больше, чем Алексееву. Цель его была настолько фантастичной, настолько вздорной, что не шла в расчет: о каком правительстве, каких рабочих могла идти речь в России? Какая диктатура, какого пролетариата могла прийти к власти в России?
Однако она пришла. Она сделала Ленина правителем разваленной им самим государственной системы, не способной существовать ни для мира, ни для войны. Он правил географическим пространством, с ним незачем было вести переговоры. Пространство можно было просто брать, оккупировать, делить на части. А как? К такому реприманду Германский генеральный штаб не был готов.
Но гибель России затрагивала интересы союзных с нею держав. Союзников никак не устраивала Германия, освободившаяся от вязкого, бесконечного Восточного фронта. Германского усиления нельзя было допустить ни в коем случае. Сила обстоятельств сильнее пророчеств. Вчера еще презиравшие Ленина правительства вдруг сделались странными союзниками русской диктатуры. Западный фронт активизировался. Америка вступила и войну.
В Смольном затеплился огонек надежды на переговоры с Германией о мире.