Люди Смольного дули на огонек с трех сторон, полагая, что вздувают пламя, и не понимая, что вот-вот погасят… В Смольном гремели дискуссии. Сепаратный аннексионистский мир? Революционная война? Ни мира, ни войны?
Ни мира, ни войны — такова была реальность.
Но над реальностью торжествовала вымечтанная в подполье и вычитанная из книг мировая революция, ради которой эти люди — десять, пятнадцать, двадцать лет назад раз и навсегда изменили содержание своей жизни и определили смысл бытия на земле.
Массу привели к победе люди Смольного — присяжные поверенные, не присягавшие никому, конторщики, бежавшие своего ремесла, студенты, покинувшие университеты ради революции, врачи, никого не лечившие, инженеры, ничего не строившие, эксперты, семинаристы, грамотеи, дошедшие своим умом до всего на свете. Однако у них был опыт подполья, опыт непослушания, однако не было и не могло быть опыта управления державой. И этот опыт они перенимали только там, где он накопился — в самодержавной бюрократической машине, которую они разбили, сохранив суть: объятие необъятного.
Торопливыми неразборчивыми записками — правилами, уложениями, инструкциями — как бороться с бюрократизмом, волокитой, взятками, саботажем, чтобы немедленно победить, Совет Народных Комиссаров стремился учесть каждый шаг жизни. Люди Смольного, взлелеянные жаждой всякого русского грамотея — дали бы мне! — рванулись осуществлять Добро и Справедливость, немедленно, сей минут. Они сталкивались самолюбиями, горели глазами, доказывали Марксом, ссылались на Робеспьера, грозились Наполеоном, выбегали из иска и швырялись министерскими портфелями, как гимназическими ранцами.
Все грозили отставкой, и никто не уходил, ибо каждый поверг себя на алтарь народного дела, а не на заляпанный чернилами стол канцелярской возни.
А возиться надо было. Надо было разворачивать канцелярию, делопроизводство, порядок вещей.
Кто наладит?
Ленин призвал Демьяна Бедного, революционного поэта с хорошим четким почерком и без жажды — дали бы мне! Демьян походил по переполненным комнатам Смольного, постучал суковатой палкой по субтильным ножкам смольненских гарнитуров, покрутил высокой, аккуратно промятой поверху меховой шапкой и ушел…
Юдифь перестукивала записки Ленина на ремингтоне, литеры сыпались на бумагу мстительно, победно. Декреты повергали российский бюрократизм в прах, подсекали в корне. Замшелые поклятые законы самодержавии, трусливые полумеры Временного правительства были отринуты раз и навсегда. Критерием права встала справедливая революционная совесть.
Юдифь печатала:
— Параграф первый. Все служащие в государственных, общественных и частно-промышленных предприятиях крупных размеров (с числом наемных рабочих не менее пяти) обязуются выполнять возложенные на них дела и не покидать своей должности без особого разрешения правительства Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов или профессиональных союзов. Параграф второй. Нарушение указанного в параграфе первом правила, а равно всякая нерадивость в сдаче дел и отчетности правительству и органам власти или в обслуживании публики и народного хозяйства карается конфискацией всего имущества виновного и тюрьмою до пяти лет!
Это было справедливо. Нерадивость чиновника мог обнаружить любой проситель — самый простой и несведущий в делах. И заявить об этом во всеуслышанье. Контроль всего народа над управлением обеспечивался без волокиты, без формальностей.
Она стучала на том самом ремингтоне, на котором печатала приказ помер один под диктовку Соколова.
Говорили, Николай Дмитриевич уже поправился, выздоровел после самосуда, который учинили над ним солдаты, вдохновленные этим приказом.
Ремингтон был перевезен в Смольный из Таврического…
Постепенно Питер освобождался от дезертиров. Поддержанные новой властью, узаконившей их беглое положение декретами о мире и о земле, отвоевавшиеся солдаты кинулись по своим деревням делить землю, кинулись бодро, чтоб не опоздать, чтоб прихватить клин повыгоднее. Как эту землю нарезать, еще не знали. Как быть с хуторами, как быть с столыпинскими наделами, как быть с монастырскими, с казенными? Но — одно знали — брать немедленно и — без всякого выкупа.
Немедленно — стало быть — поскорее, а разберемся потом: не может быть, чтобы власть не придумала, как жить дальше!
Запылали усадьбы, пригодились прихваченные впрок винтовки и пулеметы. В Питере иссякали праздные толпы, утихали митинги, реже слышалась стрельба ни с того ни с сего.