Ноги, немые и непослушные, вынесли Юдифь из тоннеля, во двор, наискосок, к двери черного хода. В руке сидел невыпадаемый маузер, который нельзя было выпустить никак, ни для чего — даже для того, чтобы открыть спасительную дверь. Юдифь всхлипнула, потянула дверь левой рукой и вскочила в непроницаемую темноту, промороженную запахом кошек, мочи, тления. Придерживая левой рукой неверные качающиеся перила, Юдифь поднималась по ступеням, преодолевая непомерную собственную тяжесть. Она шла виток за витком, держа в висящей руке маузер. Наверху возле Наташкиной двери брезжило окно. Юдифь шла, шла, шла к этому окну. Наконец, добрела, опустилась на низкий подоконник и, уткнувшись головой в колени, в муфту, в кулак с маузером, затряслась леденящим всхлипыванием. Она не плакала, всхлипывание не облегчало ее.
— Юдифь, ты? — услыхала она сдавленный голос Наташи.
— Я… Открой…
— Сама открывай! У тебя ключ! Я боюсь…
— Открой… У меня нет сил…
Отлетела щеколда, и звук ее вернул Юдифи силы. Наташка стояла в белой до пят сорочке.
— Как бы я открыла, — устало проговорила Юдифь, — если ты заперлась на засов?..
Наташка затолкала ее, захлопнула дверь, задвинула щеколду. Руки ее тряслись.
— Ты слышала — стреляли…
— Это я, — сказала Юдифь, — их было двое… Омерзительные… Вонючие…
И, как была, упала ничком на расстеленную Наташкину лазаретную койку, не разжимая кулака. Плакать всласть.
В сизом февральском утре толпа возле Смольного угрюмо слушала оратора, тяжело дыша. Оратор в распахнутой студенческой тужурке, под которой была потертая меховая телогрейка, бросал в толпу кулак с зажатой шапкой, в лад словам. Он стоял на платформе грузового автомобиля. Лицо его, обросшее молодой бородою, сверкающее стеклами пенсне, дергалось с каждым словом. Что там находилось на платформе, Юдифь не видела.
— Выстрел в грудь — это выстрел в сердце Революции! — кричал оратор. — Выстрел в голову — это выстрел в мозг Революции! Буржуазия мстит! Буржуазия подстерегает нас в подворотнях!
Юдифь обмерла, сердце заколотилось в горле. Она поняла, что там на платформе. Она пробиралась сквозь тесноту шинелей, тужурок, поддевок. Ее пропускали нехотя, ворчливо. Поднявшись тяжелыми ногами по ступеням, Юдифь обернулась. На грузовом автомобиле у ног оратора лежали матросы. Она узнала их вмиг. Один был большой, тяжелый, другой короткий, с прикрытым какой-то тряпкой лицом. Юдифь побежала к дверям.
— Мандат, мандат, — лениво потребовал часовой в надвинутой на лоб папахе, — куда летишь?..
Мандат находился в муфте, придавленный, как камнем, тяжелым теплым маузером. Боясь вынуть маузер, она неверной рукой извлекла ветхую потертую бумажку.
— Чего ковыряешься, — лениво подбодрил часовой, — лимонка у тебя там?.. Вон — видал (кивнул бородою на оратора), двоих этой ночью… Отстреливается капитал…
— Сейчас, сейчас, товарищ, — бормотала Юдифь, вытаскивая сложенный вчетверо мандат.
Часовой посмотрел, кивнул:
— Я тебя и так признал (Юдифь обмерла). Так-то, дорогой товарищ… Стреляют нашего брата…
Сразу за дверью, за загородкой в бывшей швейцарской гремел спор:
— Я не сомневаюсь! Враг скрывается в том же доме, где произошла трагедия! Мы должны арестовать поголовно всех и держать их до тех пор, пока не дознаемся, кто стрелял! Вплоть до выборочных расстрелов! Они уже стреляли в Ильича! Чего вы ждете?!
Кричал Велтистов, она узнала его и помимо воли замедлила шаг.
— Погоди расстреливать… Ты документы видел?
— Нет документов! Их похитили! Их не могли не похитить!
И вдруг неожиданно чей-то незнакомый вразумляющий негромкий голос:
— Послушайте, товарищи. А если это — не то, что вы полагаете?
— Как — не то? Мы хороним наших товарищей! Их тела еще не остыли!
— Да хороните на здоровье… Но с чего вы взяли, что это преднамеренное убийство?
— А что это?!
— Может быть, это — самооборона?
— Самооборона?! Тем хуже! Если это самооборона — следовательно, у обывателей имеется оружие! А коль скоро у обывателей имеется оружие — грош цена чрезвычайке!
Юдифь побежала к лестнице. Рука ее тряслась в муфте на теплом маузере.