Неумолимый закон войны повелевает искать не истину, но победу.
А Россия — исконно военная страна, изумленная хаосом, ошалевшая от собственной безбрежности, изнемогающая от безнаказанности, жаждала командирской руки.
Молодые офицеры переходили под красный флаг потому, что большевики были беспощадно закованы в железную иерархию, без которой армия невозможна. Молодые офицеры шли в военные спецы под начало книжников, фанатиков, инородцев, мастеровых, штафирок, посадских, студентов. Они шли с открытой душою, скрепи честное сердце, строить новую русскую армию, может быть, ту, которая мечталась в полумраке кадетских дортуаров — суворовское войско, где каждый солдат знает свой маневр, — сознательную армию Великой России. Они шли продолжать едва начавшуюся карьеру, властвовать, возвышаться, проливать кровь своих батальонов за славу и почести. Они шли служить России православной и России, отвергшей Бога. Они искали, куда себя девать в развороченном, кровоточащем муравейнике бывшего Государства. Они хотели нового Государства, ибо только оно могло бы узаконить их измену присяге, флагу, империи. Они хотели нового Государства, ибо только оно могло подтвердить неслучайность их случайных биографий и позволить их надеждам сбыться…
Комиссары внедряли в военспецов классовое сознание линьками догматов и параграфов, как фельдфебели вгоняли в нижних чинов словесность. Комиссары рассчитывали на их идейное перерождение. Военспецы же исподволь натаскивали комиссаров на военную науку, с опаскою рассчитывая на благоразумие и все на то же идейное перерождение во имя России.
Но и у комиссаров, и у военспецов идея была одна, общая: вечная истина, накопленная военной деятельностью человечества: победа.
Идея эта была бесклассовой, как жизнь и смерть…
На беспощадном солнцепеке, под выцветшим белесым небом Царицына, на площади Благовещенского собора, перед сбитым в кучу как попало войском неуемный Минин держал речь. Он привставал в стременах с серебряного текинца, жеребец изгибал шею, норовил заглянуть себе под грудь, косился кровавым глазом, кидал пену. Войско поглядывало на коня уважительно. Недоступный тысячный производитель нетерпеливо переминался на тончайших ногах. Но — кто ближе стоял — видели — над левой задней бабкой торчал малым сучком струпик — дикое мясо: в гвардию не взяли бы…
— Товарищи! — вздыбливал жеребца Минин.— Смерть Краснову!
Остатки третьей и пятой армий, рабочие отряды Ворошилова, смятые, выбитые из Донбасса немецким наступлением, правильным натиском регулярной армии запрудили растянувшийся вдоль Волги городок.
Митинги шумели в волжском пекле — до одурения, до помрачения голов, до расплавленной тьмы в глазах.
Новая словесность гремела над головами — не вбиваемая господином фельдфебелем, а исходящая сама собою из каждой желающей глотки. Желаемая словесность, чистая от запоминания царей и князей, освобожденная от Запоминания чинов и титулов господ командиров, не сопровождаемая ни нарядами, ни зуботычинами — словесность освобожденного народа.
И было в ней — в новой словесности — только одно взято по делу из старой: враг внутренний и враг внешний. Враг внутренний был вот он, под рукою — барин, зуботычник, золотопогонник. Враг же внешний был мировой капитал, от которого и пошло все зло на земле.
тянула зычно и неслаженно толпа, и молодые прапорщики, и подпоручики, честно содравшие с себя погоны, чтобы достойно и набожно служить освобожденному народу, подпевали новую песню, стараясь не угадывать и ней томящий мотив романса, петого под гитару в блиндажах и землянках, в часы затишья:
А толпа пела молитвенно, истово, как на Пасху, и все на тот же мотив:
«Белой акации гроздья душистые» — колотилось и мозгу поручика Суровцева как наваждение, как дьявольская подсказка во время честной молитвы. И не открестишься…
Полк бывшего поручика Суровцева формировался под Арчедой.