Младший брат, товарищ Мишель, сопел и бычился. Он глядел на старшего с кровавой ненавистью выпуклыми детскими глазами с детскими ресницами.
— Это Каин и Авель, — испуганно говорил Адамский Павлу Кордину, когда они оставались вдвоем. — Нет! Это — два Каина! Я их боюсь…
Помещики отправились в Париж, к Плеханову, оставив пять белых бумажек с зеленоватым изображением Екатерины Второй.
Павел Кордин заявил Адамскому, что пенензы нужно отдать в Спуйню на политических узников. Адамский не возражал, но — только против двух бумажек. В результате длительного спора о чести и совести Спуйне отдали четыре купюры.
Но Адамского осенила новая выдумка:
— Павел! Мы можем зашибать немалые пенензы для нужд освободительного движения и оставлять себе приличную сдачу! Ты будешь наниматься шефом к русским карбонариям! Среди них попадаются богачи! Я только сейчас понял: кто же еще может испытывать вину перед хлопсьтвом, кроме снедаемых фальшивой панской совестью богачей?!
— Кшыштоф, — вздохнул Павел Кордин, — тебе этого никогда не понять…
— Я не так прост, Павел! Брат брата может обжулить, отбить кобету, подделать первородство — это так. Но убивать из-за Плеханова брат брата не должен, поверь мне. Над вами нет Бога, Павел, того самого Бога, который проклял Каина за его политическое убийство!
— Политическое? — удивился Павел Кордин.
— А какое? Каин убил Авеля из ревности! И не к какой-нибудь курве, что было бы естественно, а — к Богу, то есть к чему-то недостижимому! А это — политика! Революция! Нет, Павел, у нас никогда не будет революции! Мы — поляки!
Деньги, нажитые на тамбовских помещиках, были первыми и последними. Павел Кордин и сам ощутил толчок совести — нужно было ехать в Россию, навестить отца, возвращаться во Львов, становиться инженером и заняться делом. И еще он думал — вдруг снова увидит старшую барышню…
Ни он, ни Адамский не подозревали, что через полтора года судьба сведет их вновь и поднесет их фирме доход от эксплуатации диковатого кутаисского курфюрста, черт знает почему оказавшегося в Кракове…
В Петербурге, в особняке на Васильевском появилась дальняя родственница Наталии Александровны, освобожденная из Иркутской ссылки под негласный надзор.
Звали ее Лидия Николаевна. В пятом году она застрелила семеновского офицера, и вызволение ее от каторги обошлось Бергу недешево. Поселившись на Васильевском (что было незаконно, ибо в столицах ей проживать запрещалось), Лидия Николаевна сделалась чем-то вроде компаньонки Юлии.
Наталия Александровна видела в своей дальней родственнице (натуральной революционерке!) мученицу, помогать которой в ее стараниях о народе порядочные люди просто обязаны.
На Васильевский стали являться странные визитеры, которые предпочитали проникать в особняк через кухню либо довольствоваться каретником. Берг несколько раз видел этих молодых господ, и они представлялись ему ряжеными. Одни из них, несомненно, принадлежали к цивилизованному сословию, однако почему-то рядились под мастеровых, под работный люд. Другие же зачем-то носили (и весьма неумело) котелки или крылатки. Однажды Берг увидел Лидию Николаевну и Юлию в салопах и пуховых платках. Они куда-то торопились. Вернулись они за полночь на извозчике, привезя с собою какого-то человека в приличной шубе, и человек этот ночевал в мансарде. Когда его позвали к завтраку, он почему-то отказался и исчез так же внезапно, как появился.
Берг не осуждал поведения дочери. Гимназисты, курсистки и студенты проводили время в яростных спорах, восторгаясь и возмущаясь то Марксом, то Арцыбашевым. Берг примирительно относился к странным визитерам, но заметил как-то вскользь, что девицы, считающие для себя удобным и нравственным посещение городских окраин и сомнительных квартир, должны, по крайней мере, позаботиться о своей безопасности. И поднес дочери маленький, так называемый «дамский» пистолет с перламутровой ручкой.
— В кого мне стрелять? В полицию? — вызывающе спросила Юлия, принимая подарок.
Отец сказал строго:
— Только без глупостей… В полицию я буду стрелять сам.
Она оскорбилась:
— Я разделю судьбу своих товарищей.
Отец усмехнулся:
— Если товарищей не очень много, я могу пострелять и за них…
— Оставь, папа. Нам не нужны деньги капитализма! На них пот и кровь трудящихся.
Берг рассмеялся:
— Это ты вычитала у Маркса или у Боборыкина?