— Извините, — пробормотал Суровцев.
Суровцев понимал, что в военной риторике Красной Армии слово «отступление» преследуется, как выражение измены. Вперед, только вперед — такова была военная доктрина.
А между тем Краснов занял Великокняжескую, Мамонтов шел на Калач, а с запада рвался отрезать Царицын от Москвы Фицхелауров.
Плохо сформированный полк Суровцева (замышлялся кавалерийским, да не хватило лошадей) рыл траншеи. Сил сдержать готовившееся белое наступление пока не хватало. Восемь тысяч штыков и сабель Филиппа Миронова против двадцати тысяч генерала Фицхелаурова было маловато.
Обо всем этом Суровцев хотел говорить с представителем ставки, поскольку его командиры рвались только вперед, говоря, что рытье окопов осточертело им в распроклятой царской армии. Комиссар изумленно вздела брови, когда он заикнулся о возможном отступлении, к которому надо быть готовым.
Иванов слушал Суровцева под неодобрительные переглядывания командиров. Комиссар слушала с досадой — о конском запасе, о снаряжении и о продовольствии, как будто революционная война ничем не отличается от прошлых войн. Она даже хотела перебить этого скучного поручика, но в хату влетел какой-то красный казак:
— Кныш тут? Вася, родной! Глянь, чего они наделали, гады!
Командир эскадрона Кныш, небольшой, крепенький, рванулся с места, никого не спрашиваясь.
— Вот так, товарищ Иванов, — сказал Суровцев.
— Нам нужна сознательность, товарищи, — вздохнул Иванов, — но не меньше нам нужна дисциплина… Товарищ Суровцев, поедете со мной в штаб дивизии… Ваши соображения кажутся мне дельными… Поговорим… А вы, товарищ комиссар, выясните, что так взбудоражило командира эскадрона…
Пока только эскадрон Кныша, приданный полку, был укомплектован полностью — людно, конно и оружии. Эскадрон этот Кныш, избранный комэском еще в апреле, привел под красное знамя почти в полном составе, но, конечно, без офицеров. Сам Кныш дослужился в царское время до вахмистра.
Кныш любил бойцов, охочих до коней. Так, приняты им были в эскадрон прибывшие из Питера Гудзь, Уваров, Лаптев и Горпиненко. Будь ты хоть кацап, хоть иногородний — абы сила в руке, подскок в заднице и революция в башке. Говорили, Кныш подучивал своих орлов плеткой. Но орлы не обижались: наука была вдумчивой, братской.
Эскадрон терзал группу генерала Фицхелаурова, долетал чуть не до Усть-Медведицкой — оставалось только речку перескочить. В стане генерала Фицхелаурова зло на Кныша закипало нешуточно. За голову его уже полагался приз.
На рассвете двадцать пятого июля белый карательный отряд — сабель шестьдесят — налетел с тыла на хутор, в котором замешкался красный обоз.
Разъезд Кныша прискакал, когда каратели только ушли.
Небольшой хутор — три хаты — стоял на бугорке, стоял мертво, одна хата дымилась, никак не желая разгораться. Внизу, у ручья, паслись стреноженные лошади. Возле тлеющей хаты за загородкой блеяли овцы, просясь наружу. А между возов, между трупов, брошенных как попало, ходили куры, поклевывая. Сине-рыжий петух вдруг захлопотал крыльями, как очнулся, заголосил. Толстая баба белела на возу иссеченной плетями спиною. Девчонка в задранной рубахе висела через невысокий тын по-мертвому, согнутая вдвое: голова с растекшимися по земле темными волосами здесь, остальное — за тыном. Мальчонка, перерубленный пополам, держал ее за волосы. Рядом лежал рассеченный красноармеец — рука с карабином отогнулась далеко от головы, а между плечом и шеей — красное тряпье, кость белела на солнце из красного.
К упершемуся в землю дышлу привязаны были трое — рука на руку, как на распятии. Они лежали голые, замазанные кровью, обсыхающей вокруг содранной на грудях кожи — до костей. Кожа содрана была лоскутами — должно быть, рисовали на них ножами звезду. Розовевшая крупная соль искрилась на раннем солнце. У одного был распорот живот до срама (из разреза белели внутренности), другой затих с черной дырою в глазу, третий будто еще шевелился. Горпиненко плеснул в него водою из цибарки, и человек этот, замученный, бездыханный, слабо ойкнул, как будто умер, но Горпиненко чутьем угадал: живой! Бросил ведро, кинулся резать путы:
— Браток… Потерпи… Браток…
Через полчаса на хутор прискакал Кныш и — за ним комиссар полка.
— Вот они как с нами, товарищ комиссар, — тихо сказал Кныш.
— Догнать, — еще тише сказала комиссар.
Это было первое, что она увидела на гражданской войне в разгорающемся жарком июльском утре…