— Я вас убью, — прохрипел ей ротмистр, бессильно поднимаясь при помощи своих казаков и не стесняясь наготы. Но комиссар шагом отъехала.
Рыжий вахмистр распоряжался:
— Нехай полежать чуток… Ваше благородие, не извольте беспокоиться… Сейчас мы вас обмоем в лучшем виде… Не извольте страдать, ваше благородие… Живые остались, и на том спасибо…
Петренко растолкал Суровцева:
— Товарищ командир… Ваше благородие…
Суровцев просыпался сразу — будто и не спал:
— Одеваться!
— Не… Слухайте… Той, шо у Кныша, чуете? Там — в бурьяни…
Суровцев понимал ординарца по одному выражению лица.
— А пленные? — спросил он.
— Геть пишлы! До дому!
Суровцев натянул галифе. Петренко приставил к лавке начищенные сапоги.
— Признав менэ…
— Кто же это?
— Третьего эскадрону ротмистр Курдюмов! — отчеканил Петренко. — Той, шо стриляв тоди…
Суровцев прикрыл ладонью шрам на левом плече, опустил голову, не знал как быть. Петренко наклонился к нему:
— Дай, каже, наган з одноим патроном.
— Ну? — поднял голову Суровцев.
Петренко вытянулся во фрунт:
— Так точно! Там же й закопав.
Суровцев встал, подошел к окошку, глянул — бурьян был высок, ничего не видать. Сказал не оборачиваясь:
— Петренко! Ты мне ничего не говорил…
Ординарец глуповато выпучился:
— Шось приснилось? Товарищ командир?
Суровцев повернулся, встретился с ним взглядом:
— Умываться…
Суровцев подошел к ее хате и спросил у хозяйки:
— Дома комиссар?
Хозяйка затянула под подбородком концы хустки:
— Спять они…
— Разбуди.
— Я не сплю, — крикнула Юдифь, — входите, товарищ…
Суровцев, наклонясь под невысокой филенкой, шагнул в хату. Юдифь стояла в галифе, в сапожках, но, видимо, еще без гимнастерки, потому что куталась в широкий пуховый платок с длинной бахромой. Маузер висел на колышке, вбитом в саманную беленую стену. «В платке вам лучше, чем в гимнастерке», — хотел сказать Суровцев, но, увидав ее сдвинутые брови, сказал:
— Я по поводу этой экзекуции… Поздравляю вас…
— Не стоит, — небрежно сказала Юдифь.
— Нет, стоит! Извольте, товарищ комиссар, впредь не устраивать подобных спектаклей.
— Да? Почему же? Вам жалко ротмистра? Вы с ним воспитывались в одном кадетском корпусе?
— Мне жалко вас, — сказал Суровцев печально, и в ней что-то дрогнуло от его тона. Поэтому она немедленно взвинтилась:
— А запоротых мужиков вам не жалко?! А забитых до смерти красноармейцев вам не жалко? А тех троих с вырезанными звездами — солью посыпали — вам не жалко?!
Она взмахнула платком, как крыльями, Суровцев зажмурился, но под платком была гимнастерка.
— Не надрывайтесь, — поморщился Суровцев, — вы не на митинге! Выслушайте меня спокойно… Юлия Семеновна, нам нужна армия, дисциплинированная, благородная революционная армия, не банда мстителей…
— Не продолжайте, — сказала Юдифь, — вы прекрасно знаете — если я сейчас соберу митинг и скажу, что вам жалко ротмистра — вас разорвут на части!
— И это удовлетворит вашу совесть?
Она не ответила, опустилась на лавку, он сел напротив, не спросись. Сел, вынул портсигарчик, свернул самокрутку и, не спросись, задымил:
— Извините, в мое время дамы были учтивее. Они предлагали не только садиться, но даже курить.
Она молчала.
— Юлии Семеновна, — пустил дым Суровцев, — на одной ненависти мы ничего не добьемся… Как же вы можете, образованный тонкий человек, партиец, коммунист, играть на самых низких, самых грязных чувствах российского мужика?
Она молчала, но дыхание ее стало тяжелее — Суровцев почувствовал — сейчас она взорвется снова — но спокойно продолжал:
— Вы говорите — замученные мужики, звезды, соль… Что же вы, хотите перещеголять их?.. Юлил Семеновна! Так было всегда на Руси. Всегда били, всегда истязали, всегда карали, всегда полосовали поперек рожи! Всегда! И вы хотите, чтобы так было и дальше?! Вы знаете, когда и возненавидел все это?
— Знаю, — сказала она вдруг, — когда вы прочли Толстого!
— Нет, — ответил Суровцев, — мне не до книг… Впрочем, и не стану исповедоваться, хоти в ваши функции, насколько и их понимаю, входит также и принятие исповедей, не так ли?
— В мои функции, — внятно сказала она, — входят также и расстрелы контрреволюционеров.
— Да-да, — кивнул Суровцев, — но главным образом, вероятно, унижение жертвы перед расстрелом? Колесование не входит в ваши функции? Плевки в физиономию не входят в ваши функции? Что вы делаете, Юлия Семеновна? Неужели революция произошла для того, чтобы все это продолжалось? Унижение, низость, торжество подлых натур!