Дело чеки и Реввоенсовета — далекое дело Кацапии, Московии, несытых мест — докатилось сюда, в привольные края, собравшиеся было жить своим умом. Дело это оказалось нешуточным, беспощадным, и от него надо было отбиться, а иначе — смерть.
И тогда забытая идея отечества стала вдруг близка крепким мужикам. И уже без всякой белогвардейской агитации они сами — конно, людно и оружно вливались под начало вчера еще гонимых за досадной ненадобностью царских офицеров. Июнь усилил, направил Добровольческую армию. Комиссаров резали, убивали, вешали, закапывали живьем и шли на север — уничтожать Коммунию, брать сам корень зла — Москву…
Вмиг раскололась Россия.
Она раскололась четко: на красных и белых, на богатых и бедных, на тех, кто не желал отдавать, и тех, кто хотел взять.
Две силы противоборствовали жестоко, беспощадно, ломая друг друга по фронту и отбиваясь в тылах от отчаявшихся банд, не веривших ни в Веру, ни в Царя, ни в Отечество, ни в Мир, ни в Хлеб, ни в Землю — а в единый соленый огурец.
Непреодолимая воля большевиков, возвестивших раз и навсегда экспроприацию экспроприаторов, собирала свою большевистскую силу, чтобы отбить главное, что есть в человеческой жизни, — хлеб.
Войско Миронова, войско Думенки, войско Минина и Ворошилова — сила росла в местах, не достигнутых ни Добрармией, ни немцами, в местах, где только и остался хлеб для республики.
Москва торопилась собрать эту силу в правильный порядок, в грамотное войско, способное защитить революцию от воспрявшей духом, растущей на глазах Добровольческой армии Алексеева, Лукомского, Деникина, Краснова.
Перешедший на сторону красных генерал-лейтенант Андрей Евгеньевич Снесарев, благородный, ученый, высокоумный, прибыл с мандатом Ленина в Царицын командовать красными войсками против белой России. Прибыл наводить порядок в пугачевской орде Минина и Ворошилова. Ах, Россия смутных времен, чудо-страна — был Минин с князем Пожарским, теперь — с безместным мастеровым. А кого гнать? Поляков? Немцев? Да своих же русских!
В Царицыне Андрея Евгеньевича арестовали — до выяснения обстоятельств, — но, слава Богу (выручил только мандат, подписанный Лениным), заперли в при ватном доме, а не на барже, куда кидали поручиков и штабс-капитанов, снявших погоны и перешедших под красное знамя. Революция была бдительна и неусыпна Она не доверяла даже Москве. Она знала два слова: саботаж и расстрел.
В начале июля в Царицын прибыл чрезвычайный комиссар продовольственного дела Юга России Сталин. Прибыл за хлебом, но с наганом, с пулеметами — а как его взять иначе, хлеб этот? Одна цена за него теперь — кровь.
Перешедших служить революции бывших офицеров и генералов именовали в Москве по-хорошему — военспецами, но была эго все та же ненавистная высоколобая белая кость, которой одна дорога — рыбку кормить в Волге.
Неизвестно, как там в Москве — действительно ли товарищ Ленин и товарищ Троцкий лично дали добро офицерне опять — двадцать пять — изгаляться над пролетариями всех стран? Тем более прибывший чрезвычайный комиссар, лично знакомый Климу, диктовал в юз прямо из своего вагона — Ленину в Кремль: «Можете быть уверены, что не пощадим никого тире ни себя ни других, а хлеб все же дадим. Если бы наши военные специалисты в кавычках сапожники в скобках восклицательный знак не спали и не бездельничали, линия не была бы прервана точка и если линия будет восстановлена запятая, то не благодаря военным, а вопреки им».
Полную баржу, набитую военспецами, чрезвычайный комиссар Сталин велел пустить ко дну, а утопленников списали как издержки революции.
Высший военный инспектор Окулов, присланный Лениным разобраться, что происходит, подоспел, когда на воде уже не было и пузырьков.
Генерал Снесарев избежал гибели, однако образумить Минина, за чем был послан, ему не дали — отправили назад, в Реввоенсовет, к товарищу Троцкому. Революция не желала подчиняться высоколобым умникам.
О чем ругались чрезвычайный комиссар продовольственного дела и высший военный инспектор, никто не знал, но ругались ненавистно.
И все же иных небольших офицеров, перешедших на сторону справедливого народа, стали ставить на сотни, батальоны, эскадроны, кое-кого — и на полки, как бы замазывая в памяти потопленную баржу. Ставили нехотя, с проверкою — а как кого проверить? Кому влезешь в душу?
А Добровольческая армия уверенно шла на север. В июле казаки заняли Тихорецкую, отрезав Кубань. Двадцать первого июня отряд Шкуро ворвался в Ставрополь. Оседлое население встречало Добрармию с восторгом, будто не оно вчера еще выдавало беляков товарищам комиссарам. «Многая лета» гудела в станичных храмах.