Краснов наступал на Царицын, добивая смятое немцем красное войско. И одним только можно было объяснить это наступление: изменой. А где же она, измена? А — везде! Может быть, и в том, что Троцкий требует никак не трогать военспецов — тоже измена! Может быть, и в чем-то таком, что никак не доступно простому революционному пониманию текущего момента!
В июле Краснов наступал широко, добивая растянувшиеся обозы третьей и пятой армий, выведенных из Донбасса Ворошиловым и еще не добредших до Царицына.
В середине июля на стол к Ленину легла телеграмма: «К Миронову идут, чтобы получить оружие, познакомиться с расположением наших частей и увести в сторону Краснова целые полки. Сталин».
Восьмого августа войска атамана Краснова ворвались в Царицын.
Два месяца — в пекле, в мареве волжского лета длинный, как тракт, обставленный домами и амбарами, Царицын то целиком, то частями переходил из рук в руки, тошнил трупным запахом. Хлеб, за которым был послан чрезвычайный комиссар, застревал на разбитых станциях, горел, скармливался, как фураж, рассыпался из пробитых пулями мешков на каменную, спаленную солнцем и мелинитом желтую землю.
Из Москвы цокотали юзы — Ленин требовал хлеба, требовал немедленно и не считаясь ни с какими тратами. Делайте, что хотите, но давайте хлеб! Чрезвычайный комиссар продовольственного дела Юга России, прощенный за баржу, введен был в военный совет Северо-Кавказского округа: округ сделали как бы с прицелом на будущее, ибо пока до потерянного Северного Кавказа было не близко. Фронт же назван был Южным, командовать им Троцкий с Вацетисом прислали все-таки грамотного — бывшего генерала Сытина. Чрезвычайный комиссар отстранил Сытина, назначив хорошо известного ему лично Клима Ворошилова. Минин взревновал. Ревность эта прорвала страсти. Начдив Тимошенко и начальник особом чекистской бригады Горбачев предпочли Борису Мокеичу Думенке Сему Буденного. Филиппа Миронова арестовали, отправили в ставку, к товарищу Троцкому — пускай разбираются.
Шестого октября после злобного ругательского обмена Телеграммами между председателем Всероссийского центрального исполнительного комитета Свердловым и чрезвычайным комиссаром Сталиным Ворошилов был снят, Минин — тоже, на их место назначены Мехоношин, Легрен и Лазимир. Сталина отозвали в Москву.
Сытин, наконец, стал командовать Южным фронтом.
До Северного Кавказа оставалось еще пятнадцать месяцев кровавой войны. Красным предстояло еще не раз отдавать Царицын и снова брать его, доходить до Ростова и вновь откатываться от него. Еще предстояло давить страсти, честолюбия, разбирать доносы, мирить, наказывать, карать, уговаривать. Еще предстояло красному герою Кочубею сдаться в плен белякам в полном составе и — быть повешенным генералом Лукомским, ибо никакая добровольная сдача не могла перевесить меру зла, совершенного им…
Еще войдут в Новороссийск корабли Антанты, еще появятся у Добрармии деньги, патроны, оружие, припасы, еще докатится она до самого Орла…
Все еще было впереди. Кровь, предназначенная Судьбою оплатить все, что было впереди, пока еще текла в живых жилах, засыхала на повязках, струпилась на следах шашек и пуль и — горячила, опьяняла, трубила, звала брата восстать на брата и — убивать, убивать, убивать…
Хозяйка поняла, что с нею неладно, спросила:
— Потекла, что ли?
Юдифь вспыхнула, ничего не ответив.
Всякий раз, когда это начиналось, она ощущала себя побежденной, беспомощной, чужой самой себе. Естество не поддавалось ничему. Оно существовало независимо. Но не саднящая боль внизу, внутри, изматывала ее — боль она переносила, привыкая к ней за несколько часов, с болью можно было сладить, — изматывало ее непреодолимое унижение.
— Спекешься в шароварах-то, — жалела ее хозяйка, — захлянешь…
— Уходите, — вздохнула Юдифь, — я — сама…
Хозяйка открыла сундук, вытащила лоскут желтоватого полотна, стала рвать на полосы:
— Долго текешь?
— Нет, — ответила Юдифь, удивившись, что поддерживает разговор, — два-три дня…
— Молодая, — рванула лоскут хозяйка, — нерожалая…
Юдифь никогда ни с кем не говорила об этом. Только с мамой. Давно, когда это еще только начиналось. Где сейчас мама?
— На вот, — положила на лавку полотно хозяйка, — подоткнись… А лучше — вольно побудь… Экая беда — седло… Женское ли дело?
Знакомое ненавистное жжение разгоралось от слов, от необходимости сдаваться, от унизительной зависимости.