— Убью контру! — вскричал Горпиненко, обидясь за норок своего коня.
— Ты его по яйцам, по яйцам, — язвительно бодрил дед.
— Жеребца калечить?! Петро! Дай мне винта! Пришей его на месте! Он брешет — царя убили!
Уваров сорвал с голого плеча карабин:
— За такие слова!..
Мимо старицы, на галопе, на аллюре, крутя над патлатой головою сверкающей шашкой, летел Лаптев:
— Митинг! Митинг!
Забыв про деда-бобыля, Горпиненко вскочил на жеребца (только успел подцепить под руку цибарку) и поскакал за Лаптевым. Жеребец гоготал, норовился. Роман огрел его цибаркой по крупу.
— В другой раз пришью! — заорал Уваров деду-бобылю и полетел наметом за Горпиненкой.
Весть о расстреле царя ввергла в ужас не одного Романа.
Кныш, в ремнях, засупоненный (любил всякую сбрую товарищ комэск), стоял на возу перед чистенькой беле ной церквушкой с синим шатром колокольни. Эскадрон сбежался как на пожар — кто конно, кто при обмундировании, кто так, по-домашнему, кто без коня, кто и вовсе безоружно.
— То-ва-ри-щи! — кричал Кныш, махая руками. — Самую главную гидру, самую отпетую контру, самую буржуазно-помещичью гадину уконтрапупили! Слово для текущего момента имеет боевой товарищ комиссар Губарев!
Ленька Губарев птичкой взлетел на воз:
— Товарищи! Не паниковать! Не дадим монархическому элементу справлять свой шабаш! Теперь под видом убитого царя этот злостный элемент будет сеять свою агитацию, что мы беспощадные! Пора этому элементу обвыкнуть! Мы пришли не с бабами киснуть! Мы пришли делать справедливую революцию против всех царей, ка кие были, есть и будут! Без паники! Боевая готовность номер один — наш ответ буржуям и кровососам! А что я вижу перед собой? Я вижу голожопых конокрадов, а не боевой эскадрон! Мировой капитал смотрит на нас во все свои змеиные зенки! Товарищ Маркс предупреждал нас за этот капитал! А мы забоялись пульки в какого-то царя! А монархический элемент уже гудит кругом мае, как учит товарищ Троцкий!
Монархический элемент гудел не кругом, а внутри. Роман Горпиненко нутром почуял, что ужас, который он давил в себе, давит в себе и сам комиссар. Роман виновато огляделся. Скученный эскадрон притих, будто дожидался, как быть дальше, — ждал команды.
Сзади вспорхнул несмелый голос:
— Мальчишку-то за что?
Голос повис безответно в разогревающемся утре. И вдруг рядом с Горпиненкой:
— Бей монархистов!
Кричал Петька Уваров. Эскадрон вмиг взбодрился, вздыбил коней, спешенные ринулись не то от копыт, не то на голос.
— Бей монархистов! — надрывался Петька Уваров, заглушая в себе самого себя, наливаясь спасительным хмелем расправы, страшась одного: чтобы никто не увидел его ужаса.
— Бей!
— Бей царскую гидру!
Пихались в крике, хватали друг друга, рвали из рук повода, искали, кого кончать, кого тащить с коня, кого топтать копытами. Стреляли в воздух, боясь самих себя, своего страха, своего кощунства.
Суровцев влетел в толпу, заорав еще с ходу:
— От-ста-а-а-вить!
Ладный вид командира полка, бывшего поручика (говорили — ротмистра), бывшего дворянина, монархиста, добавил спасительного хмеля. Ближние, не сговариваясь, потащили Суровцева с коня.
— Долой монархистов!
— Пришить его!
— К стенке!
— Кончай царское племя!
Кныш с Губаревым спрыгнули с воза, продираясь, раскидывая толпу, рвались спасать командира полка. Суровцев обнимал шею коня, вертел головою, чтоб не попасть под удары (фуражку сбили), сжимал ногами коня. Гнедой вздымался, храпел, кроваво косясь, будто были они слиты с всадником.
— Петренко! — кричал Суровцев. — Не стрелять! Не стрелять!
Он не видел ординарца, но чувствовал, знал — он здесь, рядом и сейчас выстрелит, спасая командира. Он не отбивался, он пытался только вжаться в своего Гнедого и выскочить из толпы. Перед ним мелькали знакомые лица его солдат, верных, послушных, совестливых Но дикий хмель расправы забелил их лица, выпучил и обессмыслил глаза.
«Не удержусь», — мелькнуло у Суровцева в голове, и сердце. И вдруг стало свободнее. Суровцев немедленно вздыбил свечкой храпевшего коня.
Юдифь влетела в толпу и с налета выстрелила. Она выстрелила так, как будто неслась сюда только за тем, чтобы выстрелить и попасть в того, в кого попала.
Эскадрон отхлынул.
— Товарищи революционные бойцы! — взмахнув неостывшим маузером, крикнула Юдифь. — Монархисты провоцируют вас против советской власти! Вот что их ждет!
Указала дулом в труп и завертелась с конем, пытаясь сунуть маузер в ящик на крутом своем боку.
Труп лежал на желтой спекшейся глине, разметавшись, как во сне. Бородатый мужик в линялом бешмете, босой, в задранных шароварах со следом споротых лампас лежал на спине, как нагулявшийся всласть, пропивший сапоги, сваленный как попало. Фуражка с выцветшим малиновым околышем сдвинулась козырьком на нос, как бы прикрывая лицо от беспокойства — от мух, от солнца…