Был поздний декабрьский вечер.
Тяжелая — с грузом — лампа в зеленом абажуре висела над большим круглым столом низко: можно было легко дотянуться до затейливого бронзового кольца, чтобы поднять или еще опустить ее.
За столом находились трое кроме хозяйки: Юдифь и пожилой бритолицый артист императорских (ныне — государственных) театров.
Старый поэт Рукавишников полулежал в неглубоком кресле, сложив на животе в пальцах огромные ладони, вытянув ноги к пустому холодному камину. Он прикрыл темные стариковские веки, развалился, не заботясь о приличии, должно быть, как баловень хозяйки, любимец дома.
Ольга Давыдовна Каменева в белой батистовой кофточке с множеством пуговок сидела выпрямленно и двигалась нарочито медлительно, разливая чай из тяжелого медного чайника.
Артист вздрогнул помочь — но сдержался. Галантность его страдала: как быть, если чай приходится разливать не из самовара, а из этого медного чудовища, которое даме невподъем? Он облегченно вздохнул, когда хозяйка поставила чайник на серебряную подставку, сняла крышку (пар заклубился) и уместила синий фарфоровый — заварной чайничек.
Она была похожа на брата, как женщина может быть похожа на резколицего, кривоносого, близорукого муж чину. Должно быть, у Троцкого под бородою подбородок тоже раздвоен и резок, как у сестры.
— А вы ведь — комиссар? — спросил артист, надменно повернув к Юдифи бритое одутловатое лицо.
— Да, я была комиссаром, — негромко сказала Юдифь.
— А так — не скажешь,'—уже с интересом вглядывался в нее артист, — вы изящны и элегантны…
— Благодарю вас. Это — первое условие, необходимое комиссарам.
Артист рассмеялся деланно, в три кашля:
— К тому же вы еще и остроумны!
— Наша Юдифь, — сказала хозяйка, — не только остроумна, но и немногословна, что делает ее остроумие особенно пикантным.
— Вы, разумеется, замужем? — спросил артист с некоторой надеждой в глубоком раскатистом баритоне.
— Вообразите — нет! — повернулась к нему Юдифь.
Артист напечалил глаза, вздохнул, выпятив подбородок:
— Это — трудно вообразить.
Юдифи почему-то стало жаль его:
— В последний раз я вас видела в Лире. Вы были прекрасны.
— Что вы, что вы! — счастливо отмахнулся артист. — Какой я теперь Лир!.. Я теперь — Фальстаф! Гарпагон! Бурдюк! Революция полнит, не правда ли?
Он снова рассмеялся в три кашля, безнадежно махнув белой с перстнем рукою на свое заметное брюшко:
— Вот она — биодинамика! Мне говорил Мейерхольд (и вдруг прикрыл рукою лицо), Боже, Боже!.. Я никогда не приму этого, никогда с этим не соглашусь…
— С чем? — не поняла Юдифь.
— Как?! — вскричал артист, отдернув руку с лица, как с горячего. — Как?! Вы не знаете?
Он смотрел на Юдифь с ужасом, но ужас этот был не страшен, театрален, пуст. Юдифь чуть было не рассмеялась.
— Не думаю, чтобы Деникин на это решился, — сказала хозяйка, — не думаю… Несмотря на всю его классовую жестокость!
— Я не понимаю связи между Деникиным и Мейерхольдом, — посмотрела в лицо хозяйки Юдифь.
— Он расстрелял его семью! — вскричал артист.
— Ходят слухи, — поправила Ольга Давыдовна, — но я — не верю… Как вы думаете? Посмел он это сделать?
— Почему же? — спокойно сказала Юдифь. — Идет война…
— Вы думаете? — испуганно спросила Ольга Давыдовна, — Впрочем, вам следует верить… Вы ведь…
— Я — стреляла, — негромко сказала Юдифь, — стреляла, но — не расстреливала.
— Разве в этом есть разница? — спросила Ольга Давыдовна, не скрывая ни любопытства, ни осуждения.
— Конечно! — тряхнула головою Юдифь, — Стреляют в вооруженных. А расстреливают — безоружных.
— Боже! — всплеснул руками артист. Он теперь смотрел с ужасом — естественным, не сыгранным. — И человек— падает?
Юдифь не успела ответить: непритворный ужас на широком лице артиста вдруг исчез вмиг, сменившись непритворным детским интересом:
— Вы знаете балладу о Мейерхольде? И о нашей прелестной хозяйке!..
— Каким образом? — изумленно округлила глаза Ольга Давыдовна, и Юдифь, болезненно чувствующая фальшь, отметила про себя: знает.
— Что же это за баллада? — спросила она.
Актер стал с удовольствием декламировать: