— Оставьте! — перебила Ольга Давыдовна, слегка порозовев. — Я не звала его…
Ей, должно быть, нравилось слушать балладу, в которой ее называли княгинюшкой.
Юдифь пожала плечом и отвернулась.
В тишине посапывал у холодного камина Рукавишников.
— Наша Юдифь упрямо лишает нас удовольствия узнать подробности своей удивительной жизни, — улыбнулась хозяйка. — И между тем нам известно многое…
— Следовательно, вы не лишены удовольствия, — проговорила Юдифь, посмотрев на нее слегка исподлобья. Ее раздражали новые комильфо. Поселившиеся в Кремле в качестве первых дам государства, эти дамы, знакомые ей по эмиграции, вдруг стали раздражать ее бонтонном манерностью. Одна Крупская осталась такою, какой была — приверженной своему Володе, будь он хоть премьер-министр, хоть безместный адвокат.
— Однако любопытство неиссякаемо, — выдержала взгляд Ольга Давыдовна.
Рукавишников сказал вдруг, как проснулся:
— Любопытство движет науку…
— Наш поэт подтверждает мое предположение, — светски улыбнулась хозяйка, и Юдифь поняла, что в Театральном отделе Наркомпроса служить не придется.
Рукавишников встал, подошел к столу, смело отодвинул высокий стул и сел, ни на кого не глядя. Рыжеватая борода его — длинная и узкая — как-то ловко не попадала в чашку.
— Любопытство! — повторил Рукавишников. — Я изобрел автомат в шахматы играть… Переиграет Капабланку и Ласкера!..
Рукавишников был нетрезв. Хозяйка пыталась отвлечь гостя.
— Во всяком случае, недалек тот час, когда автоматы будут исполнять и более продуктивную работу! Пейте чай, товарищи…
Чай пили из узких фаянсовых чашечек — под шоколад. Сервиз был случаен, как случаен круглый стол, прикрытый белой с бахромой скатертью, как высокие черные стулья, как неглубокое жесткое кресло Рукавишникова.
Возле серебряной подставки, придавленной чайником, на фарфоровой розовой с зеленоватыми листьями доске для сыра лежал влажный липкий черный крошащийся хлеб, нарезанный, должно быть, очень острым ножом.
Юдифь знала такой хлеб: он не резался, он — кромсался. И синей кобальтовой чашечке поблескивала желтая горка топленого масла. К чашечке приставлен был тесак с золоченой ручкой. На скатерти были брошены кучкой кубики синеватого терещенковского сахара.
— Как игральные кости, — сказал Рукавишников и, приподнявшись, подвинул стул поближе.
— Представьте себе — сахар называется иг-раль-ный! — живо сказала Ольга Давыдовна. — Меткий глаз поэта не ошибся!
— Почему же — игральный? — спросил Рукавишников.
— Красноармейцы в Кремле расплачиваются им, когда играют в карты.
Рукавишников взял сахар, осмотрел, поморщился:
— Красноармейцы… Карты… Когда же мужик не Блюхера и не Милорда глупого…
И, бросив кубик, придвинул к себе узкую бело-розовую чашечку.
Хозяйка рассмеялась:
— Теперь уже скоро! Пейте чай, товарищи… Это — «Белые волосы» из подвалов Высоцкого. Надеюсь, он удовлетворит самый взыскательный вкус.
Рукавишников взял ломтик хлеба, зацепил тесаком масла, мазал, внимательно разглядывая, как мажется.
— Берите масло! — спохватилась хозяйка. — Берите, пожалуйста! Кстати, Юдифь, не собираетесь ли вы в Питер? Говорят, Горький по уши ушел в свою Всемирную литературу и сам уже давно ничего не пишет! Это верно? Хотелось бы узнать.
— Не верю я вашему Горькому, — отложил тесак Рукавишников, — после того, что он писал в своей «Новой жизни» — он уже не оправдается ничем.
— Отнесите это на счет игры ума художника, — улыбнулась хозяйка, — вы должны его понять: он ведь тоже — поэт…
Рукавишников жевал молча.
Ольга Давыдовна подняла чашечку, отпила, отставив небольшой мизинец. Юдифи показалось, что главное, о чем заботится хозяйка, — это сидеть прямо, говорить негромко и улыбаться вежливо.
— Каждого рабочего, — неожиданно сказал Рукавишников, — можно сделать поэтом! Теперь, по крайней мере!
Хозяйка цокнул а чашечкой о подставленное блюдце:
— Разумеется. Это и составляет задачу Наркомпроса. Ведь, в сущности, что такое живописец, или певец, или танцовщица? Это — талант, раскрепощенный общественными условиями! Прежнее общество не способно было на это…
Вошел мальчик в маленькой матросской фуфайке, и синей блузочке, сшитой из тяжелого недетского сукна. Ольга Давыдовна привлекла мальчика к себе, сказала, лучась счастливыми глазами:
— Вообразите, товарищи, этого выдумщика Раскольникова! Он подарил Лютику костюм, нарочно сшитый на какой-то канонерке! Что? Лютик?