— Именно — на развале! — подражая Ульянову, дернула головою Юдифь и, глянув на мальчика в матроске, подмигнула ему. — Царевич может знать, что ведает князь Шуйский!
И резко вышла из кабинета.
Ей сделалось легко. Она сорвала с вешалки кожанку и, влезая на ходу в рукава, побежала по белому коридору Потешного дворца.
Юдифь напрасно поругалась с Каменевым. Жилья в Москве было сколько угодно: дома опустели, входи и живи. Наташа Толкачева, служившая теперь в Совнаркоме, сказала, что достанет квартиру лучше Каменева. Юдифь быстро шла в Козицкий, к Наташе, остывая от запоздалых революционных речей о спекулянтах. Она не выносила пустословия. В Наркомпросе ей тоже — не служить. Завтра она пойдет к Крупской — надо же что-то делать.
Она приехала в Москву с Ивановым. В товарном вагоне лежали мешки с хлебом, возле двери стоял приготовленный пулемет. Иванов устроил ей постель на мешках. Было жестко и пахло сыроватой половой. Иванов был трогателен. Он велел красноармейцам курить возле двери. «Если вам что-нибудь понадобится — скажите. Остановим поезд». Отряд был запаслив: большой кусок сала в тряпице, спирт в какой-то странной банке с крышкой на баранчиках и целый мешок мраморного мыла. «Выходите за меня замуж, — сказал Иванов и поспешно добавил: — После войны, конечно…» Она отшутилась, а он обиделся.
А что? К Иванову! Он сейчас в «Национале»! И — на фронт! Кобу! Кобу все равно уберут из Царицына! А может быть, уже убрали? К черту!
По Моховой, по Охотному шел длинный отряд красноармейцев, шел тяжело, устало, голодно. Наверно, кашу дадут при погрузке. Запах махорки и сапожной ворвани тянулся в морозном воздухе. Красноармейцы были в сапогах. Вдоль идущих ездил взад-вперед на небольшой лохматой лошадке человек в кожанке и с маузером на боку.
Из «Националя» вышел кто-то в шинели с наставленным воротником, высокий, согнутый холодом. Юдифь едва разминулась с ним, как высокий человек этот обернулся:
— Ю… Это — я…
— Па-авел! — закричала Юдифь. — Па-авел!
Он подскочил к ней, поднял, стал дышать в лицо:
— Ю… Я здесь…
Он был жив. Тогда, в прошлом году, анархисты начали было уничтожать Коршуновский завод как источник эксплуатации, но успели взорвать только ворота. Мастеровые отстреливались от анархистов, и в перестрелке погибли несколько человек с обеих сторон. Известно было, что мастеровыми командовал инженер — бывший царский капитан, — который пропал куда-то после стрельбы.
Но это он расскажет ей потом. Он расскажет ей, как искал ее и как в Питере ему сказали, что она погибла под Царицыном. А пока она плакала и что-то кричала, а он прижимал ее к своей шинели, выдавливая веками слезы и бормоча: «Ю, я здесь, Ю, я здесь…»
— Чего орешь? — дружелюбно спросил какой-то человек в бушлате, с карабином на плече. — Нашла, дык песни петь надо…
— Товарищ! — закричала бушлату Юдифь. — Это мой муж! Он жив! Он жив!
— Ну, а коли жив — значится — того… Не плачь…
— Ю, — приходил в себя Павел Кордин, — пойдем домой…
Девятнадцатый год
Ходоков было пятеро.
Юдифь подняла голову, встала:
— Входите, товарищи, садитесь… Что у вас?
Трое были в тужурках, перешитых из шинелей, один в меховом черном пальто со стершимся выдровым воротником. Пятый, робко вошедший последним, — в комсоставской шинели с разговорами. Шапки они держали в руках.
— Мы к товарищу Ленину, — глухо сказал тот, кто в пальто, — вот, извольте…
Он осмотрелся, увидел стул, положил на него старую — ведерком — потертую шапку и осторожно извлек из бокового кармана синий конверт.
Юдифь взяла конверт, подняла клапан, сверкнувший сухим клеем, вынула бумагу, развернула, стала читать разборчивый склоненный вправо уважительный почерк. Прочла, сказала:
— Хорошо. Подождите, товарищи. Я скажу Владимиру Ильичу.
И шагнула к черной кожаной двери.
Ходоки удовлетворенно переглянулись, опустились на гнутые стулья, стараясь не скрипнуть.
Ульянов сидел за столом и бойко писал, прикрыв лоб небольшой растопыренной ладонью. Бювар, на котором он писал, был слегка сдвинут, свет из-под зеленого абажура ярко желтил пишущую руку, бросал на бювар беспокойную тень.
Юдифь остановилась, тихо затворив дверь.
— Что? — спросил Ульянов, не поднимая головы.
— Прошение.
— О чем?
— О повышении жалованья.
Ульянов выпустил ручку (капнула чернилами на бювар), отмял ото лба левую кисть и стал быстро осматривать стол, будто что-то искал. И вдруг поднял голову: