— Кто их прислал? Кто им дал пропуск?
— Не знаю.
— Хороша, нечего сказать! — дернул головой Ульянов. — Выясните и доложите… Оставьте бумагу… Я сам к ним выйду. Пусть ждут!
Ходоки сидели рядышком вдоль стены, молчаливо, стараясь не смотреть друг на друга. Шапки они держали на коленях. Они сидели как-то по-детски. Школярские позы их показались Юдифи смешными. Она насупила брови:
— Товарищ Ленин выйдет к вам, товарищи.
Ходоки вздохнули и снова выпрямились, пряча на лицах удовлетворение.
Дверь открылась.
Ульянов вышел резко, зло. Правый кулак он упер в бок, в жилетку, откинув полу пиджачка. В левой руке держал бумагу. Ходоки поднялись, сжимая шапки.
— Кто это писал? — приподнял бумагу Ленин.
Они замялись, удовлетворение сползало с их лиц. Тот, что в пальто, сказал негромко:
— По поручению товарищей — я.
Ульянов сощурился, не отнимая кулака, не опуская бумаги, осмотрел его бегло от лица до старых ботинок с латкой на левом. Новыми на этом человеке были только синие диагоналевые брюки, видневшиеся из-под длинного пальто.
— Я так и думал, — сказал Ульянов, резко протянув ему бумагу, — возьмите! Сколько паровозов вы сделали за месяц?
— Один, — угрюмо ответил человек, принимая бумагу и не зная, что с ней делать. Бритое лицо его покраснело, как у подростка, застигнутого врасплох.
— Один! — вскрикнул Ульянов. — Прекрасно! А прежде сколько вы их делали? До революции?
— Семь, — бормотал человек в пальто, опустив седоватую с висков голову.
— Семь! — кинул в него левым указательным пальцем Ульянов и сунул правую руку в брючный карман, — Семь! Капиталистам — семь, советской власти — один!
— Так ведь, Владимир Ильич, — начал было человек в пальто, но Ульянов перебил его:
— Так пролетариату не служат!
И, сунув в карман брюк левую руку, добавил, отвернувшись:
— Уходите…
Ходоки стояли, опустив головы, и, только когда затворилась черная дверь, тот, кто в шинели, сказал:
— Наша власть, а мы — торгуемся…
— Не заработали, стало быть, — сказал усатый в тужурке, — зря вы нас подбивали…
— Да поймите! — очнулся тот, кто в пальто. — Это наше право!..
— Чего тут понимать… Республика у него — вона какая… А мы… Э-эх… Меньшевик вы были и есть.
Они вышли, толпясь в двери, как бы торопясь освободить от себя комнату. Юдифь посмотрела на их послушные спины, потянула было руку к телефону, чтобы спросить в комендатуре, кто им выписал пропуск. Но вдруг отдернула руку, насмешливо глянув на черную дверь. «Обойдется», — подумала она.
Евграф Лукич Коршунов все никак не мог оставить развороченную Россию. Он размышлял о превратностях судьбы. Делал снаряды для победы православного воинства, обедал с царем в Могилеве и вот — приютился в рыбацкой мазанке у старого фактора своего Пантелея.
Несильная, но колючая зима восемнадцатого на девятнадцатый год застала его приболевшим — ломила поясница, не разогнуться по утрам, потягивало справа под ложечкой (печенка, что ли?). Вспоминал доктора Фогеля, натурального немца, домашнего врача. Берег Коршуновское здоровье немец. В начале войны доктор Фогель опасался — а ну прицепятся патриоты? Евграф Лукич посмеивался: при мне ничего не бойтесь. Делать немцу при Коршунове было нечего, Евграф Лукич был крепок телом. Доктор прикладывал к Коршуновской груди салфетку, прижимая ухом — слушал, как кот мышку.
— Ну, будет, — говорил Евграф Лукич, перетерпев, — дел много.
— Я выполняю свои обязанности, — сухо говорил доктор. — Извольте повернуться спиной.
И — салфетку к спине.
Немец любил Коршунова, и бывал грех — сиживали они за лафитом неоднократно и к цыганам ездили. Доктор был тоже — старый холостяк.
Но в августе пятнадцатого доктор Фогель понадобился не на шутку. Тогда была ранена Юдифь. Доктор помчался к Шредеру в Харьков, в клинику, Юдифь умирала.
— Надо спасать не только жизнь, — сухо говорил доктор, — надо спасать красоту, грацию. О, Боже мой, Боже мой… Зачем даме война?
— Спасайте, — отворачивал влажные глаза Коршунов, — спасай, брат… Делай все, что надо, — по науке, против науки, с Богом, с дьяволом…
И — крестился, вымаливая про себя у Господа прощение за богохульство.
Где они все? Где доктор? Где верный китаец Пей-фу? Где она, девчонка, жизнь, красота, грация?
Он лежал на топчане в саманной мазанке под лоскутным одеялом. Рыбным следом тянуло от одеяла. Мазанка и вся пропахла рыбою, но не горько, не тошнотворно, а легко, присолено, как пахнет чистое море.