Пелагея Ивановна бегала из беседки в дом, на кухню, в погреб, легко, как молодая. Прибежав, ставила блюдо, присаживалась тычком, слушала разговор, не вникая. Одно понимала: прибыл красавец Павлуша важный, чинный, благородный, и суровый старик рассуждает с ним, как с ровней.
Елизарий Степанович в чистой синей косоворотке подходил к беседке, как бы мимо идя, держал в руках сыромятину и шило:
— Ты, Палаша, не мешай, не засти, мало ли какие разговоры бывают…
И чувствовалось, что он и сам бы присел от души, не слушать, нет — выпить с господином студентом ради возвращения в отчий дом. Но и то понимал — не Пасха, чтобы хозяева и слуги из одного штофа пили. Да и штоф этот стоит непочато — обидно смотреть…
А Павел Кордин ловил себя на том, что, слушая отца, думает о Юлии, которая сейчас здесь — в двух верстах.
— Вообрази, — говорил отец, — на Васильевском был обыск.
Павел Кордин вздрогнул, но спросил спокойно:
— Не пошел ли наш патриот в эсеры?
— Напротив! Господин советник требовал, чтобы его оставили в покое. У них ведь объявилась родственница, отбывшая Сибирь.
Павел Кордин почувствовал, как напружинились ноги — вскочить, побежать, увидеть. Но и сейчас он сказал спокойно:
— Что же там искали?
— Я думаю, ты должен нанести визит…
Теперь Павел Кордин вскочил.
Старик Кордин рассмеялся тихо, как смеялся, когда был моложе:
— Вот уж не думал, что ты так взбросишься!
— Я и сам не думал, отец, — покраснел Павел Кордин.
— Доешь, Павлуша, доешь, — закивала Пелагея Ивановна, — какая бы барышня ни была, а сытый всегда смелее…
— Да откуда ты знаешь, что я — туда?!
— А куда ж еще? Доешь, Павлуша…
Из балки в виду берговского дома раздавались негромкие выстрелы и радостный визг.
В балке несколько барышень стреляли по пню из маленького пистолета. Девицы хмурились, отворачиваясь от протянутой руки, как будто в руке была лягушка. Выстрелив, бросали оружие с визгом. Больше всех получала удовольствие от стрельбы младшая дочь Берга Мари. После каждого выстрела она с хохотом подпрыгивала и радостно хлопала в ладоши. Какой-то юнкер, небольшой, золотистый, как ангел, занимал барышень, поучал:
— Так нельзя, сударыня, так нельзя… Нужно смотреть в прорезь на мушку.
И, оттягивая руку какой-нибудь барышни, придвигался щекою к щеке несколько ближе, чем требовала наука.
Пришла очередь Юлии. Юнкер кинулся было щекой к щеке, но Юлия дернула плечом, прицелилась, выстрелила, с пня взлетела мелкая труха.
— Молодец, молодец, молодец! — захлопала ладошками Мари. Юлия отдала пистолет юнкеру и, повернувшись, увидела на гребне Павла Кордина.
— Павел!.. Михайлович! — закричала она и бросилась бежать наверх. Павел Кордин спрыгнул с бугра навстречу. Он взял ее руки, вглядываясь в косоватые (заячьи) глаза. Она смотрела так, будто готова была кинуться за делом, которое он сейчас ей прикажет. Павел Кордин был еще молод и не знал, что любовь женщины начинается с признания главенства того, кого она полюбила. Так было всегда и, по-видимому, пребудет до тех пор, пока женщины не разучатся любить.
Они держались за руки секунду, может быть, миг. Держаться так было неприлично, они забыли об этом.
— Пойдемте, пойдемте, — не отпускала руки Юлия и — притихшим барышням: — Господа, это мой старый друг Павел Михайлович.
Юнкер с пистолетом в руке чопорно кивнул и щелкнул каблуками, насколько это позволяла рыхлая почва балки. Барышни посмотрели на Павла Кордина, на Юлию, переглянулись, одна другой что-то шепнула. Мари вскрикнула радостно:
— Павел Михайлович! Какой вы ужасно высокий! Вас можно увидеть за версту.
В отдалении под ивой в плетеном соломенном полу-кресле сидела молодая дама. Она равнодушно подняла голову от книги, равнодушно посмотрела на Павла Кордина и снова опустила голову. Шея ее была охвачена черной бархоткой.
— Павел Михайлович, — радовалась Мари, — мы стреляем, но никто не может попасть! Только Юдифь один раз! Господин юнкер в отчаянье!
— Это несерьезное оружие, сударыня, — важно сказал юнкер, держа на ладони маленький пистолет с перламутровой ручкой.
— Тогда давайте серьезное!
— Извольте!
Он передал ближней барышне пистолетик и достал из-под френчика тяжелый черный кольт. Девицы расширили глаза, будто увидели чудовище. Юнкер загордился. Возле чопорной дамы лежали несколько бутылок из-под сельтерской воды. Юнкер подбежал, взял две бутылки (дама так и не шевельнулась), протянул одну Павлу Кордину: