Северный ветер затянул морозной шубой небольшое оконце. Евграф Лукич скосил глаза: Пантелей колдовал у печи. Печь была странная — и тебе голландская труба, и — русская с шестком. Пантелей кинул в зев охапку бросовой вяленой рыбы — чтоб бойчее занялись обрубки плашкоута.
— С добрым утречком, Евграф Лукич, — сказал Пантелей, будто спиною увидел, что Коршунов проснулся.
— И тебя с добрым утром…
Пантелей выпрямился. Был он длинен, костляв — плечи торчали, распирая полосатую фуфайку. Пегая борода, подстриженная, иногда подбриваемая со щек, с губ, прикрывала шею. С лица, темного, репанного как кора, из-под серых бровей смотрели выцветшие голубые глаза.
— От Нобеля никого не было, Евграф Лукич, кто придет? Ждать надо… Не вечно же… Мука у нас есть… А золото— не жевать же его… Баржу, действительно, расколотили… Нефть ушла…
— Жизнь ушла, Пантелей, — неожиданно для самого себя проговорил Коршунов. Пантелей поджал давно не бритые губы:
— Это, хозяин, напрасно… Жизень — никогда не уходит… Перезимуем… Слышно, у Ленина пуля невынутая по жиле катается…
Коршунов усмехнулся (пожалел, что брякнул слабые слова), спустил ноги в рыжих верблюжьих носках:
— Сколько ж тебе годов, Пантелей?
— Так шесть десятков уже было… Еще поживем, Ей граф Лукич… Я еще жениться буду… Слышно, государь император спасся… Вот-вот явится, и тогда уж образумимся…
Евграф Лукич не ответил. Думал, вспоминал недавнее.
Добровольческая армия собирается спасать Россию. Евграф Лукич разговаривал в ставке с генералом Лукомским. Генерал был теперь как бы военным министром приготовленного для отбитой у большевиков России правительства. Он не изменился за три года. Так же стрижен ежиком, те же негустые усы и бородка. Разве что — поседел. Глаза генерала были печальны — домашние, никак не генеральские. Евграф Лукич пожалел про себя Лукомского.
— Сколько у вас капитала за рубежом? — спросил Лукомский.
— Немного, Александр Сергеевич, — лениво-благодушно ответил Коршунов, — так, на баловство…
Должно быть, обращение по имени-отчеству не понравилось генералу. Вот тебе и домашние глаза.
— Эта московская развальца и развалила державу. Москва побила Питер. Орда!
Коршунов понял неудовольствие, сказал:
— За орду не виноват-с…
Разговор у них был странный, будто разговаривал Евграф Лукич с человеком умным, толковым, однако — слепым. Генерал сказал про отряды мстителей — земледельцы отобьют землю у большевиков.
— Мстители, — кивнул Коршунов, — а земля уже взята…
— Но взята незаконно!
Зато — крепко, ваше превосходительство. Большевики, конечно, незаконные, а мы все путаемся в законности, от того и сидим в Екатеринодаре, а не в Питере.
— Но мы не можем им уподобляться!
— Не можем… Не умеем, не знаем, как… От того в отчаянье мстим. Режем, колем, кожу сдираем… А землю народ-то все равно взял…
Разговор про землю не получался.
— Вы промышленник, что вы скажете о нашем рабочем законодательстве? — спросил Лукомский.
— Благородно, ваше превосходительство… Восьмичасовой день, охрана детского и женского труда… Благородно… Можно подумать — социалисты писали… Только ведь это уже — никому… Народ об одном: прокормиться. Фабрики не дымят, мастеровые разбрелись…
Не вышло разговора с Лукомским. И строгость была не к месту, и рассуждения не к месту. Ах, Добрармия, Добрармия! Правые, умеренные, кадеты. Одним давай монархию, другим — Земский собор, третьим — конституцию. И ругаются, спорят. И не враг с врагом, а между собой, будто переехала Государственная дума из Таврического дворца на Кубань, на Дон, переехала не дело делать— доругиваться. Правые требуют в диктаторы великого князя Николая Николаевича. А Деникин, у которого в руке — войско, обещает децентрализацию российской власти! При царе Дума мечтала о децентрализации— не удалось. Чего теперь хотят, когда вся сила в железной диктатуре, а она там, в Москве. Здесь — говорильня, будто досталась политическая жизнь России белым: нате, расхлебывайте!..
Месяца два назад в Екатеринодаре — полковник какой-то. Лицо знакомое, видались когда-то, а как звать — позабыл. Полковник этот — седоусый, под глазами желтые мешочки — узнал Коршунова, не удивился встрече: где же ему быть Коршунову, как не в добровольческом стане, куда вся Россия сбежала?
— Евграф Лукич, окажите честь отобедать. Приказано мне занимать союзников. Миссия британская прибыла…
Англичанин сидел выпрямленно, улыбался высокомерно, учтиво. Полковник, пивший с тоски, говорил толмачу— юному поручику, чистенькому, новенькому, как только что отчеканенному: