— Им нужна Персия, Баку, Грозный. До России им дела нет!
Должно быть, поручик перевел мягче, чем было скатано. Англичанин ответил:
— Нефть нужна всем цивилизованным народам. У Великобритании большой опыт, которым она готова поделиться.
«Ты со мною — опытом, я с тобою — нефтью, — поду мал Евграф Лукич, — грабеж, что ли?»
Полковник улыбнулся болезненно, как будто рана саднила:
— Им совсем и не нужно, чтобы мы побили больше виков. Им нужно, чтобы большевики разбили русскую промышленность. Русская промышленность для них конкурент страшнее большевиков.
Поручик не перевел, удивился:
— Но большевики устроят хаос!
— А им это и нужно. Придут правити и володети нами…
Поручик весьма смущенно заговорил с гостем, полковник подвинулся к Коршунову:
— Я, Евграф Лукич, в небылицы стал верить. Если бы Европа поглупела и завела своих большевиков. Чтобы они, сукины дети, поняли, что такое «бей буржуев!». Ему ваша нефть нужна, Евграф Лукич! И чтобы крови нашей побольше вытекло! Жди от них помощи, как же!
Евграф Лукич не думал, что большевики устроят хаос. Что-то другое устроят, а что — не понимал. Союзников же понимал: нет им смысла помогать Добрармии. Накладно и не видать, что вырастет…
— Пантелей, — тихо сказал Евграф Лукич, — в Москву пробираться буду…
— Само собою, хозяин… Все войско туды собирается…
— Да нет, войска ждать не буду. Пойду погляжу — что ж они все-таки затевают?.. Есть же народу надо? Где возьмут?
Ульянов сидел, привалясь к столу, сунув левую руку в карман пиджака и уложив лоб в небольшую ладонь правой, упертой локтем в стол.
Тусклое желтенькое электричество отсвечивало на его голове неясными бликами.
Перед ним стоял, видимо, уже собравшись уходить, высокий тощий человек. Лицо его казалось белым, мертвым, и странно краснели на нем небольшие скулы. Черная бородка его была седой, со щек он давно не брился, Он был в худом пальтишке и в толстом шерстяном шарфе, обмотанном вокруг длинной шеи. Длинными чахоточными пальцами человек этот сжимал потертую шапку.
Он стоял перед Ульяновым и близоруко смотрел на его опущенную голову жаркими страдающими очами.
— Погодите, — шепнула Крупская Юдифи и хотела было закрыть дверь, но человек этот заметил ее:
— Надя… Спасибо… Я ухожу…
На столе стояли в мелких блюдечках два тонких стакана коричневого чаю. Ложечки торчали из стаканов. Чаю никто не пил.
Крупская посмотрела на стол:
— Выпейте чаю, Юлий… Холодно…
Он не ответил. Он вдруг уперся руками в стол и сипло заговорил, не обращая внимания ни на что, кроме ульяновского лба:
— Ну, хорошо, вы победили… Но вы никогда не побьете российского мещанина! Никогда! Володя, вы покоритесь ему, потому что сами выбили затычку сословности, которая его кое-как сдерживала!
Ульянов, не вставая, потянулся через стол, ложечка в стакане звякнула. Поднял голову, и они встретились глазами. Гость вдруг дернулся, отпрянул от стола, отвернулся и, выхватив из кармана пальто платок, приложил его к губам, пересиливая кашель, который уже дергал изнутри его неширокие плечи.
— Выпей чаю, — сказал Ульянов и притронулся к блюдечку.
Гость замотал головой и, глухо, кашляя в платок, проговорил сквозь кашель:
— Пройдет… Володя, вы не побьете мещанина… Вы освободили холуя от барина… А он… Он попытается увидеть барина в вас… и если не увидит… Станет барином сам, и тогда вам — горе…
— Выпей чаю, — тихо повторил Ульянов.
Гость спрятал платок:
— Ты знаешь — я не могу без революции…
— Не знаю, — жестко перебил Ульянов, — наверно, можешь… Все это пошлости… Поезжай туда… Мы тебе дадим денег…
Ульянов сидел спиною к двери, Юдифь не видела его лица.
— Но ты же знаешь, — проговорил гость отчаянно, вглядываясь в лицо Ульянова, — ты же знаешь, что я не сдамся, пока жив!
— Знаю, — тихо сказал Ульянов, — ты не сдашься. Поэтому — уезжай.
— А если я не уеду? — просипел гость, и слеза покатилась по его мертвому лицу.
— Ты должен уехать, — сказал Ульянов, — ты непременно должен уехать. Я не хочу, чтоб тебя расстреляли…
Гость убрал пальцем слезу и усмехнулся:
— Ты думаешь, я дорожу жизнью?
— Не думаю. Прощай… Если ты не уедешь — не приходи ко мне больше. Я прикажу тебя не впускать.
— А если уеду?
Ульянов встал, сунув руки в карманы штанов:
— А если уедешь — ты и сам не придешь, не правда ли? Прощай.