И, круто повернувшись, увидел Юдифь:
— А! Блудная дочь?
Он сказал это весело и беззаботно, как будто в комнате никого не было, как будто, сказав «прощай», он вычеркнул своего странного гостя.
Но гость был в комнате. Новый кашель сотряс его плечи, он выхватил платок, зажимая рот дрожащей желтой ладонью. Ульянов не пошевельнулся. Гость, не глядя ни на кого, быстро, не отрывая лица от платка, вышел из комнаты в коридор, кашляя на ходу. Возле высокой белой двери он остановился, словно не соображая, что делать, подумал и толкнул дверь шапкой, зажатой в кулак.
— Он очень плох, — вздохнула вслед ему Крупская и посмотрела на Ульянова больными выпученными глазами.
— Да, — сказал Ульянов, глядя на дверь, которую закрыл за собою гость. — Ну-с, милая барышня, с чем пожаловали?
— Володя, — сказала Крупская, — может быть, можно для него что-нибудь сделать?
— Что? — резко обернулся к ней Ульянов. — Отменить революцию? Восстановить Учредилку? Уйти в подполье? Распустить партию? Отдать Кремль Деникину? Что еще можно сделать для господина Мартова?!
— Я не об этом, Володя, — хладно проговорила Крупская.
— Да? — язвительно наклонил голову к плечу Ульянов. — Большое спасибо!
И, смягчившись, добавил:
— Мы найдем способ поддержать его… То есть я хотел сказать — подкормить его… Разумеется, если он уедет. Кстати, Надюша, пусть он уедет… По крайней мере, проценты на ту лепту, которую он внес в революционное движение России, мы ему вернем! Вот так, милая барышня! — развел руками Ульянов. — Туберкулез! Профессиональная болезнь русских революционеров! И что удивительно — революционер давно уже умер, а туберкулез в нем — все еще жив!..
Комиссар Егор Иннокентьевич Иванов сидел за небольшим белым столиком. Гнутые ножки, обрисованные затейливыми золотыми вензелями-цветочками, вымазаны были просохшим дегтем. Должно быть, немало голенищ терлось о них. На столике находилась большая фигурная чернильница, а под чернильницей — след фиолетовой лужицы и чернильные капли вокруг. Стоял на столике также зеленый обтертый ящик полевого телефона.
Столик, привезенный откуда-то, доставлен был из обоза сюда, в дебелый каменный дом-лабаз, хозяева которого— все семейство — расстреляны были неделю назад тут же, на дворе.
Ветреный февральский мороз затянул небольшие стекла. Стекла все же синели короткими сумерками. В помещении было тепло. Ординарец натопил печь и, сидя на припечке, штопал толстый — пестрой грубой шерсти — комиссарский носок. Егор Иннокентьевич не уважал портянку: на голые ноги надевал носки.
Двенадцатилинейная лампа тяжело, крупно свисала с невысокого потолка, прикрытая молочным абажуром, должно быть, керосин в ней догорал: пламя слегка чернило по краю. Ординарец поглядывал на лампу — скоро ли товарищ комиссар дочитает, чтобы погасить да долить керосину.
Егор Иннокентьевич читал директиву Оргбюро ЦК от двадцать четвертого января сего девятнадцатого года. Он знал эту директиву, она уже действовала недели две. Но он перечитывал ее, пытаясь уразуметь смысл предписания.
«Признать единственно правильным, — читал Егор Иннокентьевич, — самую беспощадную борьбу со всеми верхами казачества путем их поголовного истребления». Поголовное истребление было подчеркнуто синим карандашом, подчеркнуто зло: карандаш треснул, оставив след осколка. «Провести массовый террор (тоже подчеркнут, по уже — красным) против богатых казаков, истребив их поголовно, провести массовый беспощадный террор по отношению ко всем казакам, принимавшим какое-либо, прямое или косвенное, участие в борьбе с советской властью».
На бумаге сбоку стояла чернилами написанная цифра — 3.728. Это — сколько расстреляно на сегодняшний день. Воем выли станицы и хутора, занятые восьмой красной армией. Трупы мужиков, баб, подлеток валились в наспех вырубленные в мерзлой земле канавы. Мерзлыми комьями закидывали канавы пришлые и иногородние, о которых сказано было в директиве — давал, оружие только им и землю, освобожденную от хозяев, отдавать им же.
Егор Иннокентьевич не мог понять этой директивы. Лютым ликованием горели глаза красных бойцов и командиров. В штабе восьмой будто велено было истребить восемь тысяч классовых врагов по номеру армии. Егор Иннокентьевич чувствовал ознобом, страхом — стань он вразумлять, стань он доказывать — сгрудится над ним трибунал и расстреляют Егора Иванова свои же и кинут в яму вместе с классовым врагом. Что же делать?
Бегут от красных в Добровольческую армию к Деникину казаки — справные, несправные, всякие. Растет Добровольческая армия. Во что вырастет? Чем обернется начатый Деникиным поход на север? Чем заплатит за эту директиву пролетариат и беднейшее крестьянство?..