— Стало быть, не одна живешь? — спросил Коршунов.
— Евграф Лукич! — стоя лицом к окну, сказала Юлия Семеновна. — Я не выношу вашего гаерства! Если вам безразлична ваша судьба, в чем я сомневаюсь, имея в виду, как вы выразились, городок Женеву, вы обязаны подумать, в какое положение ставите меня!..
— Дык подумал… Капиталец-то на твое имя в случае моей… этой самой… (Он дернул рукой возле шеи, как веревку затянул.) Хотя вы же будто не вешаете, а расстреливаете… Так что тебе сейчас в самый раз — и чеку…
Она опустилась на стул, уперла локти в колени, закрыла лицо ладонями и тихо заплакала. Коршунов смутился:
— Ну-ну, извини, Юдифь, голубушка… Извини меня, детка…
Он подошел к ней, положил руку на голову:
— Матушка… Ну-ну… Шутка, конечно, дрянная, ха тел развеселить — обидел… Ну ее, чеку-то, бес с ней…
Она подняла на него заплаканное лицо:
— Зачем все это, Евграф Лукич? Вы же знаете, что мне не нужны ваши деньги… Никогда…
— Ну-ну-ну… Никогда… — Коршунов снова погладил ее по голове. — Гляди-ко, мать моя… Волосок седой. Ну и с кем же ты тут пребываешь?
— С мужем!
— Комиссар небось? — насмешливо спросил Коршунов.
Она не хотела говорить Коршунову про Павла. Ей казалось, что возвращение к Павлу Коршунов воспримет, как возвращение к прошлому. Но и врать про «комиссара» она тоже не хотела.
Она поднялась и сказала весело:
— Представьте себе — нет! Инженер! Он сейчас на службе…
— А, ну да… Ну да…
Юдифь как бы спохватилась:
— А вы почему здесь, Евграф Лукич? Вы что — у Деникина были?
— Был… Худо дело у Деникина… Печалится Антон Иваныч…
— Как же печалится, если наступает?
Коршунов махнул рукой:
— Изворовалось православное воинство… Ваши — куда способнее.
— Евграф Лукич! — строго глянула Юлия Семеновна. — Вы мне скажите честно: зачем вы здесь?
Он сощурился:
— Думаешь — лазутчик? Нет, мать моя, я — сам по себе. Не веришь?
— Я вам верю… Другие не поверят…
— Дык уж обманывал, не бойся… Все я никак из России не уберусь… Да…
И снова она почувствовала надежное высокомерие, которое всегда давало ей силы:
— Неужели вы ждете перемен?
— Нет, мать моя, не жду… — простовато сказал Коршунов. — Крепче вашей власти в России отродясь не было… Она хоть и незаконная, а навеки…
— Как же — навеки, если незаконная?
— Власть, взятая силою, незаконна, хоть она тысячу лет провластвует…
— Ну, тысяча лет нас устраивает вполне! Так что вам — лучше в Женеву!
Коршунов покачал головой:
— Неинтересно русскому человеку в Женеве… В России-то не в пример интересней… Хоть и опасно по нынешним временам… В России-то что вышло, поняла ты?
Она уже ожидала от него неожиданного парадокса или притчи.
— А вы поняли?
Он заметил ее высокомерие и нахохлился:
— Я-то? Я-то понял, милая барыня, товарищ комиссар… Скажем так… Некоторый крестьянин выбился в купцы, богател на краю села, а мужик на него зубы точил: русский мужик не любит, ежели кто богатеет… Исправник, как должно быть, душит купца налогами да поборами, а купец все равно — богатеет… И покуда власть сия существовала, мужик злобился тайно — авось, мол, господин исправник задушит этого богатея — все же справедливость будет… А богатый взял да и прогнал исправника! Когда же он его прогнал, мужик осерчал и смекнул, что не бывать справедливости ниоткуда, окромя как от его мужицкой мозолистой руки… Смекнул, взял колун и разметал купцу башку! А не балуй! Вона что вышло, товарищ барыня!
— Ну, ну… Кто же в этой притче — купец, кто исправник, кто — мужик?