— С двенадцатого года…
Участковый уважительно посмотрел на покойницу:
— Заслуженный товарищ…
Прибыли санитары, установили носилки, уложили старуху и покрыли ее казенной простыней.
— Двери опечатать, что ли? — засомневалась управдомша.
— Надо родичей искать, — сказал участковый.
— Не знаю телефона… Тут старик к ней ходил'—считай каждый день… Может, придет? Дочка у нее есть… Стой! Лейтенант! У нее внучка тут прописана, но пока — не живет…
— Постоянно прописана?
— Ну да! Депутатка прописывала! Она тоже к ней ездит на машине, но — не часто…
— Ну вот, видишь! — обрадовался участковый. — А говоришь — не знаешь!
Он прошел в комнату, увидел неприбранную постель, тумбочку с лекарствами, осмотрелся, не останавливая взгляда ни на чем, хотел было выйти в переднюю. Но — не вышел.
Потому что в простенке возле двери висел, покосившись, портрет. Висел так, будто хотели его сорвать, но не смогли. А на портрете была написана яркая женщина с неземным лицом, с черными бровями, с глазами не то зелеными, не то синими. Лицо это было смугловатым, чистим и ясным, со лбом, который даже светился в черных кудрях, и с такими алыми губами, что участковый вздохнул. Глаза на портрете были большими, чуть косоватыми, понятливыми, веселыми и строгими — боязно смотреть без привычки.
— Она? — тихо спросил участковый.
Управдомша глянула с некоторым испугом, кивнула:
— Она… Молодая… А сходство есть…
— Есть, — подтвердила почтальонша, глядя на портрет, как на образ.
— То-то и я вижу, — вздохнул участковый, — знакомое лицо… Какая была… Симпатичная… А портрет кто-то хотел утащить… Неясно…
— Как же? — испугалась управдомша.
— А это мы уточним.
И тут зазвонил телефон — мягко так, словно через один ударчик. Управдомша глянула на участкового — как быть? Участковый остановил ладонью — не трогать! И сам взял трубку:
— Старший лейтенант милиции Тюнин!.. Гражданочка, туда попали!.. Туда!.. Кто это говорит?.. А-а-а… Ну так давайте сюда! Плохо вашей мамаше… Вот так… Мигом! Ждем!
И положил трубку:
— Дочка сейчас прибудет.
Юлия Семеновна лежала в морге.
В «Вечерке» накануне появилось траурное извещение — из горкома поторопили, чтоб не тянули, напечатали сразу.
Из райкома позвонили в жэк, велели хоронить как следует, как положено хоронить старых большевиков, и венок прислали.
Почтальонша тоже пришла на похороны, хоть никто ее здесь не знал. Пришла, надев черную шаль. Откуда у простых людей черные шали? А ведь находятся, когда нужно. В почтовом отделении подружки сказали — иди, мол, сами разнесем, чего уж… И даже собрали на веночек, по двугривенному. Уж больно она маялась этой чужою смертью. А почему — сама не понимала.
Дочь Юлии Семеновны была лет сорока, с такими же черными бровями, исхудавшая, стройная, без особой печали в облике, но каждый видел, что горе свое она упрятала крепко. Она держала за ручку мальчика лет восьми, который смотрел на свои ботинки глазами, полными слез.
К ней подошел высокий мужчина, сутуловатый и немолодой, осторожно, как на горячее, положил руку на ее плечо и сказал тихо:
— Здравствуй, Лаура…
Это нарядное имя прозвучало как-то неуместно в темном скорбном зальце. Мужчина погладил по голове мальчика и сказал еще тише:
— Лаурочка…
И всхлипнул.
Лаура обернулась, посмотрела в его рыжеватое лицо с большим носом и близко поставленными глазами, полными слез:
— Здравствуй, Иван…
Плотная женщина, прикрытая черной вуалеткой, обняла Лауру, ничего не говоря, и стала рядом с ней.
— Здравствуй, Анна… Где Таня? — спросила Лаура.
— Сейчас приедут с Сережей, — тихо сказала Анна.
Лаура поправила на мальчике курточку:
— Николка, поди во двор, сядь на скамеечку. Посиди там с папой.
Мальчик послушно вышел, не поднимая головы.
Лаура подошла к изголовью гроба. Иван поплелся было за нею, но остановился, пересиливая плач, и пошел из темного зальца в горячий солнечный двор.
Старухи в черных шалях, старики в давно не надеванных пиджаках — Лаура не помнила их лиц, да и не вглядывалась — стояли потупясь, слушали пугливо, как виноватые. Кто они были? Друзья, должно быть, сверстники— печальное извещение достало их из далеких времен. Одна старуха все протирала пенсне с золотой дужкой. Ее Лаура знала. Наташа Толкачева. Наташе тоже было лет восемьдесят…
Все ждали чего-то, будто еще не все произошло.
Лаура стояла у изголовья и видела сквозь открытую дверь катафалк с приподнятой задней дверцей и рабочего, который сидел на ступеньках и курил. Курил медлительно, наблюдая за дымом.