Петерс сидел непроницаемо, сложив руки на столе и глядя мимо всех ни на кого.
— Это свидетели защиты, — вздохнул Брусиловский, — они — налицо, и нет оснований их отводить. А вот свидетелей обвинения в процессе нет…
Он сказал это, покосившись на Яна Христофоровича: не перебрал ли, пикируясь с прокурором? Но Петерс будто не слышал. Губерман тоже покосился на председателя трибунала и вдруг вскочил, ткнув пальцем в Брусиловского:
— Свидетели обвинения не поместятся здесь! Это — миллионы трудящихся! Это — рабочие и крестьяне, зашатанные вашим подзащитным! Это — кровавые тени расстрелянных масс!
— Мой подзащитный, — тихо возразил Брусиловский, — не подписал ни одного расстрела…
— Интересно, чем он занимался? — крикнул Губерман.
— Нельзя судить человека за то, что он не удалился с должности в угоду реакции…
— Какой реакции?! Его все-таки согнали с теплит местечка!
— Известно, — сказал Брусиловский, — что мой подзащитный подал бывшему царю специальный доклад и Распутине, чем вызвал со стороны бывшей царицы недовольство и вынужден был уйти с поста товарища министра внутренних дел… Не угодно ли прокурору при звать в качестве свидетелей обвинения и эти тени?
Прокурор снова вскочил, но Петерс будто ожил:
— Не отклоняйтесь от сути дела…
— Это оскорбление революционного суда! — все-таки крикнул прокурор.
Свидетели защиты боялись Петерса. Но боязнь эта придавала им смелость последнего отчаянья, когда нужно защищаться самому перед неизбежной гибелью. Они защищали не милейшего Владимира Федоровича, тент рала, умницу, мецената, а — самих себя. Судьба Джунковского была им — увы — ясна. Они защищали провалившееся в прошлое бытие, живою принадлежностью которого они остались, чтобы предстать перед наэлектризованным фанатическим злорадством прокурором и угрюмым, непроницаемым, таинственным чекистом с ледяными чухонскими глазами.
Они слушали приговор скорого суда, как будто приговор этот касался каждого из них, и слезы бессилия мешали им видеть друг друга. Они слышали удовлетворительный гул публики, бессловесный, издаваемый всеми сразу и никем в отдельности.
— Верный слуга царизма… На его руках кровь пролетариата… Верный пес монархизма… Удушение народного пробуждения… На основании изложенного…
Гул утих в ожидании. Сейчас будет произнесено слово, ставшее привычным, желанным, удовлетворяющим, слово, сделавшееся подарком, призом, выигрышем и беспроигрышной лотерее, в которой все как сговорились, поставили на один-единственный шанс — на справедливость.
— Заключить Джунковского, — железно сказал Петерс, — в концентрационный лагерь вплоть до окончания гражданской войны без применения амнистии.
Выигрыш не выпал. Тишина недоуменно висела над всеми. И в тишине этой вдруг треснул негромкий голос: — А расстрел?!
— Странный приговор после такого состава преступления, — сказал Павел Кордин, — либо они надеются, что гражданская война никогда не кончится, либо Джунковский оказал революции какую-то особую услугу…
— Он выдал Малиновского, — сквозь зубы проговорила Юдифь.
Павел рассмеялся:
— Хороша услуга! Скажи еще, что он разоблачил Распутина!
— Малиновский расстрелян! Потому, что… Потому, что…
Она вовремя сдержалась. Она никогда никому не говорила о Малиновском, она только вспоминала о нем. Храни тебя Бог, племянница, сказал ей Малиновский, когда они ехали в Вену.
Но Павел не придал значения ее замешательству:
— По крайней мере — покамест Джунковский жив. Когда пуля пролетает мимо чьей-нибудь головы, мне становится веселее, как будто она пролетела мимо меня… Жаль, что веселье посещает меня так редко…
Горпиненко взял у Полостнова газету, разгладил на колене и стал читать:
— «Казаки в Сибири с нами борются, чтобы мы не отобрали у них землю. У них земли много. Поэтому надо с ними сговориться…» Сговориться.
Гудзь, прибывший недавно с войны, где в конной товарища Буденного записался в партию, затевал теперь в Константиновке бедняцкий комитет, следил зорко за контрой.
Выслушав прочитанное, Гудзь насторожился:
— Это как же?
— Погоди… Тут сказано так: «Пускай ихняя земля при них и останется и порядки у них пускай свои будут».
— Это кто же так расписывает? — закипел Гудзь,
— Погоди, Гудзь, сатаниться! Нехай далее берет!