Горпиненко взял далее:
— «Порядки у них свои будут. А мы на своей земле будем коммуной устраиваться, и когда дело пойдет на лад, тогда с нами и наши противники соединятся. Прошу вас, братья-товарищи, кончайте скорей междоусобицу. Насильно в рай никого не затащишь».
— Все? — спросил Гудзь.
— Должно быть — все.
— Пришить его надо за такие слова!
— А может быть, это — Ленина слова? В газетке же не написано!..
Гудзь захрипел:
— А ну повтори… А ну повтори, что ты сказал за товарища Ленина…
— Не… — протянул Полостнов, — не Ленина. Тут прописано — «середняк Михайлов».
— Чего — Михайлов?
— Подписано, стало быть, Михайлов. Не Ленин, стало быть.
— А откеля он взялся — Михайлов?
— Стало быть, взялся…
— Пришить! Как так кончать? Это их кончать надоть, колчаков! В рай их тащить? Я их потащу в рай! Земли у них много, а у нас — мало. Землю им оставлять? Горпиненко, читай дальше! Что там дальше сказано?
— Ничего не сказано.
— Брешешь! Там должно быть сказано — по законам революционной совести — к стенке энтова Михайлова! И что уже пришили сказано!
— Не… Не сказано…
— Не может того быть, чтобы в газетке не сказано, кого пришили!
— Чего — землю? Ихняя земля — звон где… Оставляй не оставляй, стало быть, при них и останется.
— Как это так — останется? Отберем — не останется…
— Что же ты ее — сюды привезешь?
— А может быть, я туды поеду? Как тогда?
— Скатертью… Нам тута более достанется… Твою поделим.
Гудзь рванул рубаху, но не разодрал:
— На! Дели меня! Контра!
— А чего его делить, мужики? Три сажени бурьяна, да и тот не растет… А в Сибири дивствительно… Земли много… Всем хватит…
— Отбирать надоть землю!
— Как же?.. Без земли?..
— Вон как прописывают в газетке… Всю Россию прокормить возможно, ежели — машины, к примеру…
— Машины — да… А с чего кормить-то, ежели, к примеру, нет земли?.. Вон — у Циммельгофа — машины были… Иде они, к примеру? А земля — можно и сохою — вырастет…
— Конешно, вырастет… А потом — отберут… Хлеб-то, говорю, отберут… По разверстке… Так что земля, конечно, ежели… Ее пахай не пахай — один конец…
— Отбирать надоть землю!
— Отбирать — не давать… Так-то, мужики…
Двадцатый год
Ни одна кампания Наполеона не была столь стремительна, как походы Польской войны.
Маленькие городки, державшиеся в пятнадцатом году по нескольку месяцев против Гинденбурга и Людендорфа, теперь переходили из рук в руки по три раза на дню. Наблюдательная лондонская газета «Таймс» отмечала при этом крайне малый коэффициент кровопролития.
Пять лет назад русские чудо-богатыри на плечах неприятеля врывались в польские деревни и отпаивали молочком младенцев, коим вылощенные прусские лейтенанты в моноклях и коварные немецкие сестры милосердия выкалывали голубые славянские глаза. Пять лет назад поляков спасали от тевтона. Так писали тогдашние газеты.
Однако новая словесность, классовая, марксистская, прояснила сознание, и, подобно тому, как газеты пятнадцатого года считали, что вся германская армия состоит сплошь из улан и гусар смерти, — теперь, когда никакой германской армии уже не было, газеты объявили польских жолнежей и хлопов сплошь белополяками и буржуями, переводя стародавнюю славянскую распрю и справедливую освободительную войну.
Поляков теперь били как поляков, как принято было веками — делить, покорять, сибирить змеиное логово на краю Руси.
«Довлеет дневи злоба его».
Новая словесность гремела со страниц, и музы перекрикивали орудия. Радек с Дзержинским клялись новыми, справедливыми интернациональными словами отстоять святую Русь от ляхов и присовокупить заблудших хохлов.
Музы не молчали, музы трубили в фанфары — даешь Варшаву, дай Берлин, мы врезались в Крым!
Но генерал Слащов высадил из Крыма на север десант, взял Родионовку, Новоалексеевку, Чаплинку. Генерал воевал с музыкой. Его трубачи гремели марш лейб-гвардии Измайловского полка. Тринадцатая армия красного командира Геккера, сорок шестой стрелковый полк, восьмая кавалерийская дивизия отошли на Каховку. Слащов захватил три бронепоезда и взял Мелитополь. На мариупольском направлении плясали донцы, к Пологам рвался Второй Крымский корпус белых, Первый Добровольческий корпус шел на Херсон.
Товарищ Жлоба ринулся было отбивать Таврию, но вернулся побитый, потеряв пять тысяч коней и оставив в плену свое войско.
Крестьянские восстания загорались на правом берегу Днепра — против москалей, против ляхов, против гайдамаков, против кого попало, только — дайте дыхать мужику!