Врангель нашел момент показаться сильным: он желал мира, черт с ней, с Россией. Да владеет каждый тем, чем владеет, и — шабаш!
Врангель висел камнем на быстрых ногах большевиков.
Испытанный выход из неразрешимой свары — каждый да владеет, чем владеет, — мерещился не одному Врангелю. Поляки, нежданно-негаданно приблизившиеся к своей государственности и почти что — од Можа до Можа, тоже надеялись на этот выход. Двенадцатого июня Керзон не выдержал нейтралитета, стукнул по столу великобританским ультиматумом: прекратить русско-польскую войну, установить рубеж по естественной этнической границе! А иначе — плохо будет! Поляки взбодрились, предложили переговоры в надежде отодвинуть эту неясную этническую границу подальше на восток. Но большевиков стук из Лондона не напугал.
Двадцать второго августа, в Минске, товарищ Данишевский на заседании мирных делегаций предъявил польской стороне свой ультиматум, изложенный товарищем Каменевым: польская буржуазия разоружается, польская буржуазия гарантирует, польская буржуазия обязуется…
Ультиматум был учтиво выслушан в прохладном помещении и запит настоящим виши, доставленным из Франции через уже не существующую, поверженную Версальским договором Германскую империю. А назавтра поляки за тем же виши хладно заговорили с москалями о границах тысяча семьсот семьдесят второго года…
Поляки тянули. За ними лежала побежденная Германия. Западные границы Речи Посполитой были обеспечены. Немецкие офицеры — возможно, лейтенанты в моноклях, может быть, даже уланы и гусары смерти, — горя бесплодной жаждой мщения к французам и англичанам, рванулись кто куда — к Троцкому в большевики, к эмиру Фейсалю в младосирийцы, к Мустафе Кемаль-паше в турецкие националисты.
Богатая правящая Россия бежала из России в хохлы, в ляхи, к черту на рога, грозясь кулаками. Кулаки были как бы голые — без перстней, спрятанных от дурного глаза.
Полякам было с чего тянуть. Французские пушки ехали к Варшаве на немецких платформах. Врангель висел на большевиках. Добровольческая армия еще стреляла.
Но причины, спасшие Добровольческую армию в восемнадцатом году, теперь губили ее. Возмутившееся два года назад мерами совдепов против кулацкого элемента, против мелкобуржуазной стихии, справное казачество ринулось было к Деникину защищать свою землю. Разбогатев под его началом, перегнав на Дон, на Кубань реквизированные табуны, стада, вагоны с добром, Добровольческая армия желала — по домам. Надежда господ офицеров на Учредительное собрание, избранное по желанной четыреххвостке, — прямые, всеобщие, равные, тайные выборы — выгорела в пожарах, в экзекуциях, в самогоне. Приблизительная общность политических взглядов армии Деникина — Врангеля столкнулась с монолитом красного единомыслия.
Свиты его величества генерал-адъютант Брусилов, по стерпев обид, наносимых белогвардейцами коммунистическому идеалу, призвал еще не прозревших господ офицеров под красное знамя — сбивать польский гонор Красные, растоптавшие православие, самодержавие в народность, оказались более русскими, чем белые. Красные, сами того не ведая, простодушно осуществляли православную, самодержавную, народную мечту Каткова о политически единой Руси — без буржуев, без партий, без наций, без ничего, кроме справедливости.
Четверть века высокоумной тяжбы с самодержавием достигли результата.
Русские интеллигенты — преемники вечной неизъяснимой вины перед народом, — наголодавшись, набегавшись, намучившись, нахлебавшись страстей, наконец, прозрели, приняли муки свои сладостно, по-православному, как расплату за долги. Они со слезами раскаянья признали простецкий резон меньшого брата — забитого веками, запоротого до усмерти и воспрявшего духом: бей буржуев! Политическое настроение изумленной, развороченной, устрашенной и устрашающей, запуганной и озлившейся России было едино: расправа добра со злом, державный самосуд.
Максим Горький, еще два года назад казнивший большевиков на огненных страницах своей «Новой жизни», наконец, объявил Ленина, Дзержинского и Лациса мучениками террора. Он сочувствовал им, он склонялся перед ними, он поклялся, что совесть никогда не позволит ему судить их.
Беспощадным неистовством сколачивала новая власть расползающуюся Россию, загоняла в разряды, отсекала лишнее.
Смертельно уставшая от войны Европа прибиралась в своих маленьких странах. Жечь Посполита од Можа до Можа складывалась не победой — усталостью. Французы утешали себя тем, что Ленин, как Наполеон, угадал, чего хочет народ. Им льстило, что московский диктатор не чужд фантазиям Робеспьера. Англичане самодовольно вспоминали Утопию. Немцы гордились проницательностью Маркса.