Но самая суть, думал Егор Иннокентьевич, состояла и том, что развороченная страна отчаялась от безделья, кинулась в митинги среди заросших бурьяном полей. Как же вернуть мужику плуг? Как же заставить его (опять — заставить!) пахать землю? Как же уговорить, его не пулей, а добром, выгодой?
Ничего такого на съезде сказано не было. А только одно — кто главнее, кто главнее, кому слушаться, кому — приказывать…
Будто в безумном главенстве этом — смысл бытия.
Декретами, реквизициями, пайками, уговорами, посрамлением, лестью, пророчествами, угрозами, обещаниями, расстрелами — революция загоняла Россию в единое сословие.
Велеречивые правдолюбцы, клеймившие предпринимателя пауком, кровососом, разбойником, кулаком, возликовали, обретя железную власть, и наконец-то объявили торговлю жупелом — воровством, отступничеством от Революции. И народ, исконно мелкоторговый, шебутной, пронырливый, оцепенел от ужаса — чем жить?
Господское высокомерие к купле-продаже обрело, наконец, беспощадную чугунную силу государственного запрета.
Барственное презрение к ремеслу, к делу рук ради пропитания, к суете ради прожитка, к молочишку ради детишек, к услужению ради куска хлеба обрело, наконец, беспощадную силу державной власти.
И слово — могущественное, непререкаемое, лютое и мстительное встало вначале всего, и ничто без него не начинало быть, что пыталось быть.
И тогда народ — исконно мелкоторговый, шебутной, пронырливый, веками пребывавший в суете ради прожитка, в ремесле ради пропитания, в услужении ради куска хлеба — от смертельного отчаянья уразумел суть небывалого, немыслимого бытия: ни крестом, ни мастер ком, ни серпом, ни молотом, ни швайкою, ни аршином, ни честью, ни мерою не жить больше, а жить отныне — словом. Словом-наговором, словом-заклятием, словом-кистенем: смерть буржуям! На том и ставить нехитрый свой торговый оборот…
В ВСНХ, в Гомзе, то есть в Государственном объединении машиностроительных заводов, служил старый знакомец Павла Кордина Михаил Александрович — тот самый товарищ Мишель, с которым встречались они еще и Кракове, а потом на коршуновском заводе. Бывший тамбовский помещик, искавший Плеханова, бывший патриот, проклявший брата-циммервальдца, бывший военпред, отрекшийся от юношеских увлечений, бывший штабс-капитан, поднявший свой батальон брататься с проклятым тевтоном, товарищ Мишель, как истинно русский человек, был искренен всегда, в любую данную минуту. Он был искренен, когда требовал возвести на престол Кирилла Владимировича и когда требовал отдать власть Думе, Петросовету, большевистскому органу этого Петросовета. Он был искренен всегда и всегда был готов отдать жизнь (и тоже искренне!) за свои сиюминутные убеждения. Мученическая смерть брата Вольдемара, от которого товарищ Мишель отрекался, но которого обнял горячо, братски в дни Февраля, мученическая смерть брата Вольдемара, зарубленного под Киевом каким-то малороссийским батькой, ввергла Михаила Александровича в беспощадное отчаянье. Он добился до Дзержинского и требовал от него неограниченных полномочий и клялся ликвидировать банды лично, с особым, лично им подобранным отрядом. Он рыдал от ярости, от бессильной ненависти к врагам революции, и Дзержинский, держа медный чайник в белой кисти, поил его теплым чаем, как поят из урыльника больного.
— Вы инженер, — мягко, далее смущенно приговаривал страшный Дзержинский, — прошу вас… Революции нужны инженеры… Военные инженеры…
И товарищ Мишель искренне поверил, что в Высшем совете народного хозяйства он принесет больше пользы, чем на тачанке, гоняясь за бандитами…
Энергия товарища Мишеля вспыхивала, подобно охапке соломы, — ярко, жарко, но сгорая вмиг.
В дни, когда Юдифь оставила Павла Кордина и вышла замуж за Егора Иванова, товарищ Мишель яростно добивался слияния металлообрабатывающей и металлургической промышленности в единый отдел металла. Когда Павел Кордин сказал Михаилу Александровичу, что хочет ехать в провинцию, желательно в Евдокимовку на бывший коршуновский завод, товарищ Мишель не спросил о причине. Причина в его представлении была одна: революционный энтузиазм настоящих инженеров, ищущих настоящее дело.
Красным директором завода был назначен прокатчик с Гужона, бывший подпольщик, старый большевик Баранов. Баранов смотрел и на Михаила Александровича, и на этого подсунутого ему спеца неприязненно, глухо. И только благословение Власа Чубаря примирило Баранова с Павлом Кординым, не освободив, разумеется, от революционной бдительности.