На необыкновенно тихой воде три военных корабля вспыхивали выстрелами. Звук добирался приглушенно. Павел Кордин бессознательно посчитал секунды от вспышки до долетавшего звука — получилось секунд пять-шесть — километра два.
Марья Степановна, маленькая, неприбранная и испуганная, увидав Павла Кордина, бросилась к нему:
— Макс там… Наверху… Они его убьют…
Моложавая старуха, тяжелая, как памятник, стояла внизу. Это была мать Волошина. Называли ее как-то вычурно, странно, нарочито, Пра. У кого это было — Пра? Кажется, у Бернарда Шоу. Она стояла отдельно ото всего — от сына, от моря, как часть первозданной коктебельской природы.
Стрелять из корабельной артиллерии по волошинскому дому было бессмысленно. Да и шелест несся справа: снаряды летели через Карадаг. Разрывы слышались далеко, в степном Крыму — размытые расстоянием, как уходящий гром.
— Наверно, красные вошли в Крым, — сказал Павел Кордин Марье Степановне, но так, чтобы слышала и эта Пра (он ее побаивался).
Вспышки внезапно пропали. Грязно-седые корабли стояли на тяжелой зеленоватой воде какой-то совершенно лишней несуразицей. Смотреть на них было неприятно, и не потому, что любой из них мог снести вмиг этот странный дом, а потому, что в первозданном нетронутом покое берега, Карадага и моря они выглядели назойливыми, безвкусными добавлениями, оскорбляющими глаз.
Наверху дома, возле нелепой своей башни, на мостках, именуемых палубою, размахивал огромной простыней Максимилиан Волошин. Он стоял в своем шерстяном хитоне, подпоясанном вервием. Расчесанные на пробор волосы его были схвачены на лбу высохшим пучком полыни, густая борода вызывающе вытянулась вперед, в море, к эскадре…
— Вандалы! — зычно провозглашал Волошин. — Ордынцы!
И махал простыней.
И вдруг от ближнего корабля отделился катер. Волошин бросил простыню на перила, взял посох и спустился, сердито стуча по скрипучим ступеням. Он не шел — ступал, как, должно быть, ступали рассерженные глупостью подданных языческие цари. Но ступал он не как Ассурбанипал, для которого казнь была ответом на всякое огорчение, — он ступал, как античный базилевс, или, может быть, даже как сам Зевс Кронид, чье сокрушение глупостью смертных звало не казнить, а — вразумлять.
Павел Кордин увидел странного своего приютителя — запоздавшего язычника, разгневанного не вавилонским, а каким-то олимпийским гневом. Гнев этот устрашал не смертью, а чем-то возвышенным, неземным, какой-то угрозой поразить не плоть, но — дух. Волошин был грозен, величествен и безопасен в своем нарочитом хитоне Перикла, с посохом Серафима Саровского и со степной русской полынью вокруг гомеровских кудрей. Он был все-таки европеец, за которым виделись и фронда, и комеди де л’арт, и трагедии Софокла, и английский парламент, указавший место Чарльзу Второму…
Он стоял на мелкой полудрагоценной коктебельской гальке, море шелестело у его сандалий, надетых на грубошерстные носки пастуха…
Его взяли на корабль, и потом он рассказывал, как там, на корабле, он требовал от удивленного адмирала королевского флота прекратить стрельбу. Адмирал видал на своем веку немало. Но, должно быть, Агамемнона, говорящего на изысканном французском языке, адмирал еще не встречал в своих странствиях.
— С кем имею честь, сударь?
— Я — Максимилиан Волошин.
— Не имею чести, — пробормотал адмирал, стесняясь своего тяжеловатого французского языка. — Надо полагать, эта земля — есть ваша собственность?..
Собственность он сказал по-английски, «прайвэт».
— Я — собственность этой земли! На этой земле природа изобразила мой профиль миллион лет назад. И, разумеется, не для того, чтобы ваши снаряды разрушили его!
Адмирал осторожно посмотрел в иллюминатор на сплюснутые, бесформенные камни, покосился на Волошина:
— Вы здесь обитаете?.. Ваш французский язык понуждает меня думать о том, что мне оказывает честь примечательный джентльмен…
Волошин морщился от неуклюжих словопостроений англичанина.
— Я — поэт!
— К моему несчастью… я не знаток поэзии…
— От вас и не требуется знакомство со стихами, адмирал, — успокоил Волошин, — Но подобно Веллингтону, известность которого состоит лишь в том, что он разбил Бонапарта, вы рискуете прославиться разрушением древней Киммерии! Это колыбель человечества! Именно здесь праотец Ной сооружал свой ковчег.
Адмирал покосился на сероватую полоску берега: