Юнкер встал, щелкнул каблуками, ткнулся подбородком в грудь:
— Сударыни! Я весьма огорчен, но вынужден вас оставить! Событие чрезвычайной важности. Я должен быть дома!
— Вы пас покидаете? — спросила Наталия Александровна. — Так неожиданно…
— Я должен видеть моего отца… Надеюсь, господин студент если не заменит меня, то, во всяком случае, развлечет общество.
Он еще раз ткнулся подбородком в грудь и резко вышел.
— Обиделся, потому что дурак, — сказала Юлия.
— Ты несносна, — возразила Наталия Александровна, — он очень воспитан и ценит отца.
— Все равно — дурак, — сказала Юлия.
Павел Кордин почувствовал резкое облегчение от ее слов.
Послышался топот рванувшегося в галоп коня.
— Армия покинула нас, — сказал Павел Кордин, — мы — беззащитны.
Гнев оставил зеленоватые глаза Лидии Николаевны:
— Вы можете говорить серьезно?
— Зачем? Нам ведь ничего не известно. Как можно говорить серьезно о том, что не известно?
— Может быть, вам не известно, но России известно! Этот преобразователь разрушал общину! Он создавал класс мелких хозяев, для которых собственность превыше всего. Ему нужны были кулаки, хуторяне, которых он цивилизованно называл фермерами! Он раскалывал крестьянство, чтобы ослабить революционный подъем! Вам этого мало?
— Нет. С меня этого предостаточно. Но революционный подъем необходим также… охранке, чтобы ловить смутьянов, оправдывая свою мерзкую деятельность. Вам это не приходило в голову?
— Весьма остроумно!
— Увы, Лидия Николаевна, ничего остроумного здесь я не вижу. Я только знаю, что владельческая, или, как вы изволите выражаться, хуторская, кулацкая земля родит в два раза больше, чем общинная. Потому что собственность выращивает хлеб и на камне…
— О да! Это выражение вашего Столыпина!
— Вот видите, он уже — мой… А ведь он не мой и не ваш… Вы, насколько я вас понимаю, видите в общине зачатки социализма. А я, извините, о социализме более высокого мнения.
Девицы сидели напуганно, ничего не понимали, слушали, приоткрыв ротики, перепалку госпожи революционерки с господином студентом.
— Вас послушать, — сказала Юлия, — в Столыпина стреляла охранка!
— Я этого не исключаю, Юлия Семеновна, — самодержавию он был так же неудобен…
— Вот это мило! Почему?
— Потому, что собственность — это свобода.
— Туманно! — воскликнула Лидия Николаевна.
— Как вам угодно… Но его проекты бессословного самоуправления — тоже удар по самодержавию…
— Вы живете за границей и потому не понимаете происходящего в России!
— Насколько я знаю, господин Плеханов тоже живет за границей.
— Я не разделяю взглядов господина Плеханова! Он больше не революционер! Он — кадет!
Неожиданно Мари хохотнула. Павел Кордин улыбнулся:
— Мария Семеновна! Кадет на палочку надет, не так ли?
— Так! Так! Так! Если все революционеры такие веселые, как Павел Михайлович, я согласна стать революционеркой! А вы все скучные! И все время тайничаете и злитесь!
— Ну хорошо! — примирительно сказала Лидия Николаевна. — Будем ждать подробностей… Вы, кажется, живете в Лемберге? Не приходилось ли вам бывать в Кракове?
— Я был там летом. Вас, вероятно, занимает Спуйня?.. Извините, Лидия Николаевна, в прошлом году в Париже я познакомился с симпатичным молодым человеком, бежавшим из Сибири. Среди оставленных в России друзей он называл ваше имя… Звали его Станислав. Не знаю, так ли его звали на самом деле…
— Он кашлял?! — вдруг вскрикнула Лидия Николаевна.
— Да… Но редко… Он был очень плох, но весел и мужественен…
Лидия Николаевна побледнела, поднялась:
— Пойдемте, пойдемте… Расскажите мне о нем… Он ведь умер… Извините меня, извините… Пойдемте, Павел Михайлович…
— Бедняжка, — сказала Наталия Александровна.
Павел Кордин не мог рассказать о Станиславе, в общем, ничего. Но его удивляло и даже вызывало странную ревность жадное любопытство Лидии Николаевны. Она просила повторять раз за разом — что он говорил, какая была погода, что он ел, как он смеялся и даже как он кашлял — приложив ко рту платок или прикрывшись рукой. Когда Павел Кордин сказал о беззаботности Станислава, Лидия Николаевна рассмеялась, и он поразился, увидав на ее глазах слезы.
Они виделись каждый день, и каждый день Лидия Николаевна требовала рассказа. Павлу Кордину самому уже казалось, что он долго дружил с этим человеком, который ему запомнился ярко и четко, как будто знал он его с детства.