И тогда закрепившаяся декретом о мире и земле рабоче-крестьянская власть объявила мужика первым своим врагом — основою мелкобуржуазной стихии. Обуздывать его, смирять, душить реквизициями и разверсткой ринулись из городов продотряды — оголодавшие, безработные пролетарии, матросы, комиссары— все, кому дорога революция и диктатура пролетариата.
Голод начался не сразу — страна еще доедала имеющееся, но голод уже грозил, голод уже располагался царствовать в стране. И тогда было изобретено слово середняк. Заботясь о четком классовом делении народа, большевики нашли слово — не нашим и не вашим, середняк, хоть и не пролетарий, но, конечно, не капиталист, хоть, слава Богу, не нищий. Середняку — не нищему, кто сам себя не прокормит, — а справному крестьянину, у кого есть, хоть и малый, но — излишек, — протянул руку для смычки пролетариат. Он протянул руку по справедливости: отдай хлеб! А как его отдать? За что его отдавать? Этого мужик, названный середняком, никак не понимал.
А голод уже грозил изо всех углов. Летели тачанки, убивая комиссаров, летели комиссары, убивая мужиков. И отбирали, жгли, гноили — хлеб, хлеб, хлеб…
И тогда было сказано: торговать! Торговля — единственная форма смычки между пролетариатом и крестьянством! Торговля, а не маузер! Четыре года не про шло с того клика в Смольном — присовокуплять ли к пролетариату крестьянство. Сперва присовокупили беднейшего мужика, потом — середняка, и, наконец, кулачка— не так, чтобы совсем кулака, а — так, справного трудового крестьянина, лучше бы кооперативного, но можно и арендатора с невыпяченным, незамечаемым правом небольшой эксплуатации наемного труда, против которой, собственно, и поднялся пролетариат в семнадцатом году.
После четырех лет оказалось, что пролетариев в стране всего трое на сотню, да и те расползлись промеж двор в поисках пищи.
И Ленин крикнул Шляпникову:
— Какая рабочая оппозиция?! Вы — генерал без армии! Рабочего класса в России нет! Ваш рабочий класс делает зажигалки, питая мелкобуржуазную стихию!..
Начиналась новая экономическая политика. Слова были исчерпаны. Нужно было выжить…
Егор Иннокентьевич хотел, чтобы была дочка. Чтобы была похожа на Юлю. Он вдруг поймал себя на том, что ревнует свою еще не родившуюся, но уже похожую на Юлю дочку к какому-то неведомому парню, который будет с нею вот так, как он, Егор Иванов, с Юлей. Эта ревность и удивляла его, и смешила, и саднила душу.
— Юль! А какой он будет, парень, который на ней женится?
Юлия Семеновна не поняла:
— О чем ты?
— Который возьмет в жены Юлию Вторую… Здорово, а? Как Екатерина Вторая… Факт!
— Егор, ты как ребенок… Будет мальчик, не девочка… Мне Павловна сказала…
— Твоя Павловна — представитель темных сил! Надо ориентироваться на плановое хозяйство, а не на мелкобуржуазную стихию!
И рассмеялся. Она испуганно напрягла брови — не закашляется ли. Но Егор Иннокентьевич не кашлял:
— Юль! Вот тебе и революция! Я — подпольщик, комиссар, красный бюрократ и — вдруг — папа! Я — папа, а? — Вот смеху! Эх, Юля, много мы крови пролили, можно было бы меньше, а конец один: дети! Дети рождаются даже у комиссаров! Титьку сосут, корью болеют, жить не дают — ясли им подавай, школы, шкрабов готовь и — шамовку! Шамовку, Юля, шамовку… Ну, допустим, шамовку в условиях новой экономической политики мужик им сделает. А пеленки? Мадаполам? Ситец, сукно? Уголь — печки им топить, железо — мосты им строить…
Юлия Семеновна прилегла. Она плохо слушала, что он говорит. Поясница разрывалась, распирала изнутри.
— Как нам приспособить нэпмана, Юля, чтобы не кусочничал, не рвал с республики, не тащил…
— Е-е-го-о-ор! — вдруг не вскрикнула, не простонала, а как-то взвыла Юлия Семеновна, ознобив страхом Иванова.
Он побелел, вскочил, раскинул руки, потеряв на миг понятие, и кинулся крутить телефон:
— Барышня! Акушерку! С-под земли!
И оттуда, из трубки:
— Товарищ Иванов! Сейчас! Не волнуйтесь!
Юлия Семеновна отходила от первого своего воя, лежала тихо, крупные капли вырастали на лбу…
Засуха была во всей Европе, но голод поразил только ту часть ее, где возникла мудрая примета — недород от Бога, голод от людей. Голод поразил только Россию.
Распроклятая буржуйская Европа, не желающая по недоумству своему никаких пролетарских революций, разбитая войною, растоптанная армиями, услышала вопль Христа ради. Вопль бедных нищих, несчастных, умирающих людей был услышан на западе, за океаном, и — обруганный учеными марксистами, оплеванный народными трибунами, проклятый в три господа бога мать на митингах — капитал зашевелился — спасать голодных людей, ибо кто не подаст нищему — да будет проклят Богом, не людьми.