— А он?
— А он — ушел в Москву.
— И все это время был в Москве?
— Нет. Проследовал далее. В Архангельск. На лесопилки свои…
— Странный человек! Мог удрать на юге, мог удрать на севере, не удрал! Чего же он хочет? В какой он был партии?
— Ни в какой, насколько мне известно.
— Хорошо! Пусть придет!
Когда он повернулся, указав, где присесть, Евграф Лукич увидел широкую длинную спину и короткие, будто от другого человека, ноги. Там, на Бутырском, на испытаниях электрического плуга, в длинном толстом палетоте, Ленин казался ему обыкновенным, как все. Стоял он, сунув руки в карманы — большие пальцы торчали, — стоял, отклонясь назад, прямо, глядел из-под надвинутой кепки, выпятив бородку, весело, пытливо.
Здесь же, в кабинетике этом, Коршунов удивился необыкновенности его комплекции. Даже лицо его — желтоватое, калмыцкое, с запрятанными в узких щелях глазами — казалось теперь не веселым, не лукавым, а попросту сердитым. Однако же это не был гнев немилости, как подобало бы набольшему при такой его власти, а похоже было, что Ленин осерчал на кого-то виноватого, а подвернулся невинный, на коем и зла не сорвешь. Евграф Лукич отметил про себя, что робости гнев сей не нагоняет, и про себя же усмехнулся: тяжела власть с непривычки человеку без сана, без эполет, без отдувающихся бакенбардов.
Зазвонил телефон. Ленин досадливо поднял трубку. Три телефона стояли на столе. Евграф Лукич заметил их сразу и подумал: должно быть, хозяин различает их по голосам.
Возле стола находились подручные вертящиеся этажерки для книг — весьма знакомые: у адвоката его, Кербеля, были такие.
И еще увидел Евграф Лукич с краю стола игрушку — статуэтку: обезьяна разглядывает мертвую голову человеческую. Смотрит в пустые глазницы, лапу к морде прижала от изумления. Должно быть, смысл сей сценки был философский, но Евграф Лукич ощутил все же не философию, а неприятность: так-де и в мой череп глянет когда-нибудь мерзкий зверь…
— Вот посадите его на недельку в тюрьму — подумает! — крикнул Ленин в черный рожок и клацнул трубкой по рычагу.
И, странное дело, после этого будто повеселел. Засеменил к выходу, приоткрыл дверь, приказал барышне «не соединяйте!» и назад, в мягкие кресла. Сел, откинулся, блеснул запрятанными глазами с лукавством:
— Слушаю вас, Евграф Лукич.
Евграф Лукич слегка развел руками:
— Явился, как приказано…
Ленин наклонил голову к плечу:
— Кто ж это вам посмел приказывать?
Коршунов встретился глазами, не отводя, сощурился, вглядываясь, хмыкнул. Ленин тоже вглядывался в его глаза, не отводя, и тоже хмыкнул.
И вдруг Евграф Лукич отметил про себя, что, собственно, говорить с этим нежданным-негаданным повелителем России — и не о чем! Нету дела к нему, а без дела — какой разговор? Евграф Лукич опасливо словил себя на том, что никак не может сравнить этого крепкого, шустрого и, должно быть, весьма лукавого, стало быть, весьма опасного явленца с государем, хотя власть его была именно государская. Тот был как бы символ (вспомнил, как жевал огурчик в Могилеве), этот же отнюдь и не символ, что само по себе необыкновенно, и как бы человек безо всякого помазанья, в пиджаке, под коим — тело с людским духом — вселенский адвокат, который силен в хитросплетениях, как дьявол. И явился он не порядком вещей, а как бы ниоткуда, из шутейных дел, из витийских забав, как бес из табакерки. Был он забавен своим появлением, власть его была как бы потешной, играливой, но весь ужас состоял в том, что кровь она лила всамделишную, казнила незатейливо, обыкновенно, не ведая предела своей потехе.
Как же его величать-то? Правителем? Деятелем? Товарищем? Ныне товарищ — кромешное, опричное слово, тайное, воровское, компанейское — стало вдруг государственным, высоким, превосходительным, клеимым ко всякому, кто наг и благ и у кого наган в руке.
И так они смотрели друг в друга некоторое время, весело проницая, как бы оценивая и никак не скрывая этого. Но Коршунов, не забывая, кто хозяин, кто гость, посерьезнел первым:
— Надо полагать, господин Ленин, зван я сюда для дела…
— Надо полагать! — подтвердил Ленин, как брякнул, тряхнув головою резко и весело.
— А дело мое — торговое…
— Прекрасно! У нас — тоже! Вот вы нас и научите торговать!
Евграф Лукич опустил голову, легко прихлопнул коленку:
— Извольте-с… Научить мудрено, ежели нет охоты… А коли охота — почему не научить? Чем торговать-то?
— Всем! Хлебом, углем, металлом, лесом — всем! Но — чтоб не продешевить…