И вдруг сдвинул бровями, как от головной боли, и приложил ладонь к правому глазу, отчего левый засверлил буравчиком.
Коршунов вздохнул:
— Господин Ленин, так ведь как торговать, когда все это теперь будто бы — казенное?
— Вот именно, что казенное! — подтвердил Ленин.
Коршунов слегка развел руками, посмотрел на свои сапоги и сказал:
— Так ведь кредиты вы будто аннулировали… Как же торговать?
— Военные кредиты! — кинул пальцем левой руки Лепим. — Трудящиеся не намерены платить долги, которых не делали! Они не намерены платить за войну, на которой погибли миллионы!
Коршунов поднял голову:
— Так-то оно так… Но ведь торговое дело — на книгах стоит:.. Дебет-кредит… Ведь сочтут неспособность к платежам… Не станут торговать…
— Не сочтут! — отмахнулся Ленин. — Не сочтут! Забудут! Станут!
Евграф Лукич читал в «Известиях» ноту новой власти, в коей объявлено было признание обязательств по займам царского правительства, однако только до четырнадцатого года. За войну Ленин платить никак не желал. А ведь были и в войну кредиты. И немалые.
— Как же — забыть, господин Ленин? — удивился Коршунов.
Боль, должно быть, отпустила Ленина, он даже брови приподнял от облегчения и отнял руку.
— Не мне вам объяснять природу капитализма, Евграф Лукич! Станут торговать! И уже торгуют! И продадут нам все, что мы пожелаем! Даже веревку, на которой мы их благополучно повесим!
Он рассмеялся не то от облегчения, не то от своей шутки, но вдруг снова приложил ладонь к глазу, обрывая смех.
Коршунов вздохнул. Ленин сказал:
— Вы нас научите, как внутри торговать… Там у нас монополия! А вот тут…
Коршунов снова посмотрел на свои сапоги:
— Казна, господин Ленин, всегда продешевляла в торговле не в пример хозяину…
— Это почему же?
— Соблазну больше-с… Сама по себе казна не торгует, а торгуют люди, к ней приказанные. А люди эти — не наживали, они к готовому приставлены. Им все само идет — подати, акцизы, подушные… Сами видите: не свое и — много… Кто не соблазнится? Казна торговле помеха. Большому купцу она — гири на ногах… Мы ведь, промышленники то есть, революции хотели для чего? Чтобы казну усмирить…
Коршунов поднял голову и увидел озлившееся, заскучавшее скуластое лицо — хоть вставай и уходи, ежели выпустят. Ленин молчал хладно, глядел узкими щелками, не впиваясь, а будто скользя небрежно, гадливо, к и на таракана.
Но Коршунов не сробел, продолжал разговор, как бы не видя неудовольствия:
— Считался я миллионщиком, а вы пришли, и — но думать — нету меня? А меня ведь и не было! Капитал мой был, а не я… Вы что сделали? Вывеску с меня сбили «Коршунов и сын». Родитель мой, царствие ему небесное (перекрестился мелко по груди), приколотил вывеску, а матрос прикладом сшиб… А с чего сшиб-то? С хлебной ссыпки сшиб, с пароходов сшиб, с заводов сшиб…
— Нуте-с, нуте-с, — качнулся вперед Ленин, и узкие щелки его блеснули, гадливость сошла с лица. Коршунов кашлянул:
— Вы не капитал у меня отобрали, а меня у капитала… Капитал, господин Ленин, сам по себе растет… Его и пропьешь, а он все равно есть — только под иной вывеской. Я состоял при капитале, а не капитал при мне…
Ленин неожиданно всплеснул руками, хлопнул по толстым, как лошадиные зады, кожаным подлокотникам, откинулся назад, рассмеялся, должно быть, веселее, чем желал:
— Евграф Лукич! Да вы — марксист!
Однако в смехе этом никак не слышалось насмешки, а как бы поощрение, говори, мол, Евграф Лукич, нету у меня на тебя сердца ни государственного, ни иного. Уважил.
Коршунов подождал, пока отсмеется, и сказал:
— А это уж вам виднее…
— Да-с! — подтвердил Ленин, — Нам — виднее!
Он оживился, хотел было встать из кресел, но вдруг — опять ладонь к глазу:
— Революция произошла, Евграф Лукич! Теперь казна, как вы выражаетесь, и будет сама по себе — большим купцом! Казна в руках трудящихся! Зачем же ее усмирять?
Левый глаз сверлил Коршунова пронзительно, болезненно, Евграф Лукич не счел возможным возражать, видя такое нездоровье. Подумал, сказал обиняком:
— Большой купец растет с малого… Русский человек, господин Ленин, покуда еще — не хозяин. Надо его хозяйствовать приучить, выгоду видеть в хозяйстве, а не в случае… Мой отец из крепости поднялся. А чем поднялся? Трудами…
Ленин сощурился:
— Это чьими же трудами?
— Своими-с…
— Так уж!
— Да уж как есть…
— Евграф Лукич! — звонко сказал Ленин, нетерпеливо хлопнув по подлокотнику. — Усмирить казну, как вы выразились, значит, поставить ее под контроль определенного класса. Налог представлял собою политическую тайну царской власти. Трудящиеся не знали, не ведали, сколько шкур с них сдирают и для каких целей. А промышленники — знали! И в этом они были едины с властью!