«Вы любили его?» — хотел спросить он у Лидии Николаевны, когда они вчетвером (Юлия и Мари) гуляли вдоль балки.
— Смотрите, жук! — вскрикнула в это время Лидия Николаевна и показала зонтиком на огромного рогача, ползшего по желтеющей траве. — Осень, а жук! Странно!
Приходили газеты с подробностями убийства Столыпина, но Лидия Николаевна не затевала политических разговоров. Она перестала спрашивать о Станиславе, как будто переживая про себя услышанное. Состояние ее передалось Юлии и веселой, всегда счастливой Мари.
Паутинки поблескивали в покое желтеющих деревьев. Слетали, вяло кружась, невесомые листья. Тихая осенняя грусть, предшествующая расставанию (Берг телеграфировал, чтобы семейство ехало в Петербург), тихая грусть теплила Павла Кордина и Юлию.
Дома Михаил Яковлевич листал газеты:
— Два шанса было у России… Император Александр Второй и статс-секретарь Столыпин… Будет ли третий шанс?..
Газеты описывали подробности. Сенатор Трусевич прибыл по именному повелению расследовать злодейское убийство. Оказывается, пуля попала в орден — во Владимирский крест, разбила его, и при вскрытии были обнаружены осколки эмали. Коковцов был назначен премьер-министром враз, будто ожидал за дверью. Срочно была отставлена охрана, полковник Спиридович и какой-то корнет. Убийцу — анархиста Богрова — повесили торопливо, будто кому-то нужно было, чтобы он замолк, не успев ничего сказать… Августейшие особы прислали венки, — как отдаривались от семейства покойного. И службы, службы, панихиды — в храмах по всей России. Как будто что-то такое, чего не следует никому знать, заглушалось басовым ревом заупокойных молитв.
Неожиданная в Лидии Николаевне печаль по Станиславу, каждое слово о котором было для нее утешением, отдалила и от Павла Кордина реальность происходящего, то, ради чего Лидия Николаевна, казалась бы, жила. Не политика, не газетные страсти, а тихая тоска по не-сбывшейся любви заполонила неукротимое сердце революционерки, каторжанки, ссыльной, поднадзорной.
Но политика все-таки давала о себе знать.
— Может быть, вы и правы, — сказала назавтра Лидия Николаевна, — они не хоронят его, а как будто что-то прячут…
Павел Кордин вздохнул:
— Лидия Николаевна, самодержавие заинтересовано в общине, потому что община основа деспотизма. Это крепостное право без барина. Каждый мужик следит друг за другом. Что может быть надежнее для полиции? Стрелял-то заступник народный. Мстил за галстуки, за отруба, за переселенцев…
— Но его повесили!
— Потому и повесили, что смутьян. А там, глядишь, как бы он в святые не попал.
— Иудей — в святые?
— Это бывало в истории…
— И все-таки Столыпин был вешатель!
— Лидия Николаевна, мне кажется, что самодержавию сейчас очень удобна такая пропаганда. Разумеется, оно будет хватать пропагаторов. Но только для порядка.
Лидия Николаевна ничего не сказала, прошла вперед по тропинке, потыкивая зонтиком в кору деревьев. Мари шла за нею.
— Присядем-ка, — сказала Юлия Павлу Кордину и показала сваленную давней бурей вербу Верба лежала навзничь, но молодые, нынешнего года побеги тянулись вверх, шелестя желтеющими стрельчатыми листьями.
— Давайте попрощаемся, Павел Михайлович. Завтра мы едем… Да и вам, наверное, уже пора в вашу Школу Политехничиу… А все это останется без нас… До будущего года… Субъекты познания уедут, а объекты останутся… Не могут же они исчезнуть только от того, что мы перестанем на них смотреть?..
— Ю, — неожиданно для себя сказал Павел Кордин, — мне нравится, как вас называет сестра… Берегите себя… Вы мне очень дороги…
— Вы мне тоже… Не знаю почему…
Неожиданно она шагнула к нему, взяла за плечи поднятыми руками и приложилась щекою к его груди.
Он смотрел на ее черную голову, на узенький пробор и чувствовал грудью тепло ее щеки.
— Ю…
Она подняла голову, обратила к нему лицо, и он увидел в глазах ее нежную готовность. Павел Кордин взял лицо ее в ладони:
— Ю… Я люблю вас…
Она потянула к нему приоткрытые, вспухшие вмиг губы…
Двенадцатый год
Четвертого апреля в Сибири на реке Лене, на золотых приисках отряд ротмистра Трещенкова расстрелял толпу безоружных рабочих.
Расстрел этот потряс Россию. Двести семьдесят убитых, двести семьдесят раненых — все сначала, как будто январский Петербург и декабрьская Москва пятого года были лишь началом кровавого века сего. Министр внутренних дел Макаров объявил в Думе, чтобы все знали: так было, так будет.