— Серебро любишь… Вон — семисвечник у тебя — не жидовский ли?
Гурьянов заблестел розовым потом:
— Распродавались…
— А… Ну-ну… А сапоги шьешь, как для царя, на картонке, стало быть?
— Да нет уж, — заторопился Гурьянов, — не старый режим-с… По совести.
— Жена-то где?
Гурьянов вытер лоб клетчатым платком: жену-то и послал в чеку, Не хотела идти — боялась. «В финотдел иди! — приказал Гурьянов. — Там разберутся». Но что-то долго разбираются: Гурьянов помирал от страха — а ну уйдет буржуй? Где искать? Самого-то и посадят за укрывательство.
— А вы, Евграф Лукич, тоже к нэпе прибиваться будете? Многие-с… Хозяева то есть… Большевики хозяйствовать дают… Вот — Миргородский костюмы шьют — хорошо идут… Стецько металлическое дело открыл… Говорят, ваш заводик прикупает…
Евграф Лукич слушал знакомые имена, как чужие. Вспоминать лица ленился. Одно помнил — дал все-таки им заработать. Но Стецьково лицо вообразил все же в памяти. Заводик прикупает. С молотка, что ли? И единственное, о чем пожалел почему-то, — о конверторе, лом спекать. Хотел спросить — что там с конвертором, не спросил.
— Ну, пойду, Гурьянов…
Гурьянов вскочил:
— Не могу-с… Отобедайте прежде… Как благодетель… Отпустить невозможно…
— Как же это ты меня не пустишь? — усмехнулся Коршунов.
— А так-с! — вскрикнул Гурьянов, сам пугаясь своего вскрика.
И тут в залу вскочили двое в гимнастерках, в фуражках, глаза выпучены, у одного в руке наган:
— Документы!
Коршунов лениво глянул на дуло, улыбнулся Гурьянову:
— Молодец…
При чекистах Гурьянов осмелел:
— Я есть красный купец! Пролетарский. А ты — буржуй-кровопивец!
Коршунов вздохнул, поднялся, сказал, не глядя на наган:
— Документов я казать тебе не стану, боевой орел… А веди меня к старшому… Не знаешь ведь, как обернется… Тебе же и отвечать…
Второй чекист, белесый, не только молчавший все время, но и не шевелившийся, сказал глухим голосом, ломая русские слова — будто лед во рту держал:
— Кончайте бузу, гражданин… Будем разбираться в чека!
И, не глянув на Гурьянова, шагнул вслед за Коршуновым, пригнувшись в невысоких дверях залы.
Главный чекист, противу ожидания, оказался не чухонцем и не иудеем, что и вовсе успокоило Евграфа Лукича. Он, разумеется, отдалял от себя тревогу, имея столь сильную бумагу — документ, как теперь говорили. Но — отдаляй не отдаляй — мало ли, как обернется…
Главный чекист оказался здоровенным детиной с обширным нижегородским лицом, с копною льняных волос, путаных, как желтая пакля. Поверх копны сидел, сдвинувшись назад, небольшой черный картуз с лакированным козырьком. Уперев ручищи в бока под накинутым на плечи синим цивильным пиджаком, главный чекист возвышался во весь рост над небольшим будуарным столиком с перламутровыми врезками, с резьбою по краю и гнутыми ножками. Копытца у ножек были вырезаны, как лебединые головки. В одной головке еще тускнел перламутровый глаз, из другой же — вывалился.
На главном чекисте под пиджаком (полы широко раздвинуты локтями) надета была выцветшая белесая сатиновая косоворотка, подпоясанная шелковым шнурком с кистями. А на правый бок с левого плеча тянулся узкий кожаный ремешок, тугой от тяжести деревянного футляра с маузером.
«Матрос», — подумал Евграф Лукич, увидав под откинутым на три пуговицы воротом косоворотки голубые полоски нательной фуфайки.
Молодецкая комплекция главного чекиста, простецкая его рожа, пытающаяся грозно хмуриться, голубые безгрешные глаза — даже обрадовали Евграфа Лукича. Он испытывал душевную слабость к верзилам… Ни злопамятства, ни коварства за великанами он не замечал. В гневе бывали они страшны, однако не мучительской душою, а естественной своей силищей, как разозленные медведи. Но бывали они и отходчивы, и даже простодушно терпеливы. Евграф Лукич дивился Божьему разуму: у кого избыток силы — тому поболее простодушия, у кого же силенок, как у скорпиона, тому и душу ядовитую, скорпионью. Дивился, забывал, что сам — невелик, хоть и не злобен.
— Ну? — прогремел главный чекист, не глядя на неказистого буржуя в расстегнутой поддевочке и в богатейском суконном картузе с высокой тульей.
Евграф Лукич картуза не снял, а, ни слова не говоря, полез в кармашек кителя доставать сильную бумагу. Достал, не спеша бережно развернул — только что не разгладил, не на чем было — и протянул лицевою стороной главному чекисту.
Главный чекист, соблюдая всеми мышцами лица — что бровями, что чистым без морщин лбом, что тяжелыми мясистыми губами — приличную гневную строгость, посмотрел на Евграфа Лукича мимо бумаги: