Люди посмеивались над коляской — экая ерунда, придумают же несуразицу!
Коляску толкала молодая дама — должно быть, мамаша. Толкала гордо, не глядя на народ.
Евграф Лукич присмотрелся и ахнул: Юдифь!
Он подошел, заглянул в корзинку. Там посапывал младенец, закутанный так, что только соска торчала из одеяла, где личико.
— Ну вот, — сказал он, — вот и встретились…
— Евграф Лукич! — вскрикнула Юлия Семеновна и схватилась за щеки.
— Он самый… Ну — покажись, покажись… Как же ты живешь-то?..
— Я замужем! — сказала Юдифь, глядя в лицо Евграфа Лукича с вызовом. Евграф Лукич даже удивился, что вызов сей никакого неприятного чувства в нем не всколыхнул. Ни зависти, ни ревности, а одно снисхождение.
— Так, догадываюсь, — усмехнулся Коршунов, — давно знаю…
— Нет, — сказала Юдифь и порозовела, не отводя глаз, — не знаете… Я — второй раз замужем.
— Неужто овдовела?! — испугался Евграф Лукич.
— Нет! Не овдовела.
Коршунов развел ручками:
— Ну-у-у… Эк тебя свобода-то взбодрила! И по какой же линии ты теперь?
Юдифь почувствовала насмешку:
— Не важно.
— Ну что же, — согласился Коршунов, — исполать…
— Мой муж — председатель губисполкома.
— Комиссар! — всплеснул руками Евграф Лукич. — Вот это — дело! Ну, а позволь спросить — Павел Михайлович где? Сказывали, жив он…
— Не знаю! Теперь это не имеет значения.
«Вот когда в тебе девчонка-то проклюнулась, — подумал Коршунов, — будто ты наоборот росла! Сперва-то в девичье стыдливое время все умничала — философия, эмансипация… А как бабою стала — так снова в детство по разуму… Не имеет значения… Мать моя! Как же ты стыд-то миновала? Стыд-то — он между детством и женством — не так ли? А у тебя будто сперва было женство невинное, а теперь вот наступило детство бесстыжее…» Юдифь смотрела на него, как на чужого. Да Коршунов и не пытался вспомнить ее такою, какой охватила она его сердце давно-давно, еще в той жизни. А может, и это лишь привиделось, как и жизнь, нелепо застрявшая в памяти?
— А то оставайтесь, Евграф Лукич, — сказал Иванов, весело вглядываясь в Коршунова.
Коршунов глаз не отводил, только слегка сощурился, как всегда делал, обдумывая сделку.
— Красным директором, — явственно улыбнулся Иванов, — на вашей же фабрике…
Коршунов щурился:
— Так будто ее — Стецьке отдаете?
— Какой там — Стецьке! — махнул рукою Иванов. — Стецьке — подковы ковать, а не локомобили делать…
— Локомобили, Егор Иннокентьевич, я еще только собирался ладить…
— Так вот вам! Ладьте!
— Да-а-а, — опустил голову Коршунов и — как решил — хлопнул рукой по коленке. — Красным директором… Честь немалая…
И — уже без щуренья глаз, ни скучно, ни весело, а как о деле, его не касающемся, тихо сказал:
— Красным директором фабрики сельскохозяйственных машин… Ну — что же… А скажите мне, Егор Иннокентьевич, кто при этом станет красным директором над моими пароходами? Над хлебной ссыпкою? Над астраханскими тонями? Над архангельскими лесопилками?
— Ну-ну-ну! — шутливо защитился рукою Иванов. — И это вы всем управлялись один?
— Зачем один, — поднял брови Коршунов, — приказчики были.
— Сколько ж у вас было приказчиков?
— Да помене, чем у вас… Пальцев на руках хватит — разуваться не надо… Ну, еще инженеры были… Двух бельгийцев держал… Красный директор на фабрике — лестно… Да ведь — жаль: как с остальным-то? Кто, стало быть, воздиректорствует над сулинскими копями? Над химическим заводиком?
— Да вы, я вижу, ничего не забыли! — дружелюбно перебил Иванов.
— Как же-с! — улыбался Коршунов, — Покуда — при памяти! Я, Егор Иннокентьевич, плуги из чего делал? Из обрезков! Фабрика-то эта сама по себе встала. Что фабрика? Малое дело — фабрика! Еще война шла, а я уж подумал — не век ей быть, станем же и землю пахать, Бог даст… Я у Панкина обрезки выпросил…
— У какого Панкина?
— Ну как же-с! Генерального штаба гвардии полковник Панкин Александр Васильевич! Весь металл у него был. Мимо него — никак-с. Подряды давал… Снаряды делали на французский лад…
Коршунов сидел, едва откинувшись на высокую резную спинку стула. Сидел свободно, должно быть, так же сиживал он, когда стул этот, и кабинет, и весь дом принадлежали господину Ашугину. Иванов почувствовал необходимость кольнуть гостя, вернуть к действительности.
— Снаряды, — усмехнулся Иванов. — Наверно, немало вы нажили на них, а? Евграф Лукич?