И тогда Сенька-матрос упал на мытый панфиловский пол и забился, исходя пеною.
Прибежали соседи, Митрохин к тому времени перекинул стол. Гладышев закричал, тыкая в Сеньку-матроса:
— Вот они как! Наших бьют, товарищи! Партейных бьют!
Панфилов залопотал:
— Братцы, так мы ж — ничего… Мы ж так… Семейственно… Обедали…
— Обедали? — заходился Гладышев. — А это что?
Сенька-матрос изгибался в падучей.
Прибежал Баранов. Он был страшен.
— Значит, добром не выходит, Леня, — пробормотал он. — Сядете. Все сядете…
Ленька, пьяный отчаянно, хотел было закричать, но, исказившись страхом, отгородился рукою от Баранова.
— Все сядете, — не сказал, задрожал телом Баранов. Гнев распирал его, как будто Баранова все время надували воздухом. Гнев не давал дышать, мешал соображать, выкатывал глаза изнутри.
А Сенька-матрос извивался змеею и выл. Бок его был вымазан мокрой кашей, лужа от разбитой миски текла под плечо. И вдруг Баранов изо всей силы, всем отчаяньем ухнул сапогом в мягкое. Будто треснуло что-то, Сенька-матрос ойкнул, захлебнулся воем, обмяк и вдруг закричал непритворно.
Баранов вытащил наган, выдохнул:
— Перестреляю подлецов… За ноги его отседа… Чтоб хату не пачкать поганой кровью…
Вид Баранова подтверждал его намеренья. Панфилов шагнул к нему из-за перевернутого стола:
— Степаныч… Ты — того… И так запомнят… А? Степаныч…
Баранов вздохнул, сунул наган в кожанку, ткнул в Панфилова пальцем:
— Спасибо ему скажите… Что живые… А с завода чтоб завтра же!..
Сенька-матрос кричал, боясь шевельнуться.
Бабы присели к нему:
— Ой, батюшки, печенку отбил… Фелшера, фелшера надо… Федя! Беги! Ой, батюшки!
Размазывая уже подгустевшую кровь по щеке, по углу губы, Федька побежал в открытую дверь. За фельдшером.
Баранов шумно вздохнул, приказал Митрохину и Леньке:
— В хате убрать…
И — ушел.
Егор Иннокентьевич Иванов сказал про Коршунова:
— Пусть уезжает… Что ему тут делать?.. Он на революцию деньги давал…
— И за эти подачки, — возразила жена, — ты готов все простить крупному эксплуататору, буржуа…
— Поди донеси на меня в чеку, — пожевал желваками Иванов.
— Глупо, Егор!
— Почему — глупо? — тяжело посмотрел на нее. — Ради революции… Жаль, что этого буржуя все равно сцапают… Не убежит…
— Вот именно!
— Да, — усмехнулся Иванов, — надо его пристрелить, а то пропала моя головушка… Во имя революции. Моя-то голова нужней революции, чем его, а?.. Вот что, Юля! Я — не бандит! Я — большевик!
Коршунов уехал благополучно.
Перед отъездом он сказал ей:
— Юдифь, матушка, граница не между Совдепией и Европой идет, а между тем и этим светом… Европа поминает вас, как мертвецов, вы же Европу, как покойницу… Там за вас свечки ставят, тут — за них… Только там явно, а тут — тайно… Поеду свечки ставить… Не умею тайно…
— А не доедете?
— Коль ловить не станешь — доеду… А станешь — ну что ж? Двум смертям не бывать…
Она уже, разумеется, не знала, что Коршунов вернулся в Москву, и там, прежде чем следовать в Ригу — перевалочный пункт на тот свет — пожил у бывшего царского генерала Семена Николаевича Ванкова. Генерал был теперь штатским насквозь, преподавал в каком-то институте и даже пописывал в газетках под именем «Синева» — Сэ Нэ Банков.
Тихо было на прощальном обеде в арбатском переулке, где проживал Семен Николаевич с молодой женой. Тихо и грустно. Банков сказал Коршунову про Ленина: — Вы ему понравились, Евграф Лукич… Когда еще был здоров, сказал про вас — пускай уезжает… Вот так… Прощайте… Двум жизням не бывать — одну бы дожить…
Двадцать третий год
Иванов читал «Известия» быстро, как он выражался, «по диагонали», и пил чай. Это был его завтрак.
Вдруг, он засмеялся:
— Ну, молодец! Ну, молодец! Юля, слушай… Значит, в пятидесяти верстах от Москвы… Деревню не указывают… Слышишь? Учительница разговаривает с мужиком… Слушай… «Я твоего Васятку буду учить грамоте». Мужик говорит: «Три рубля». — «За что?» — «За Васятку». Слышишь? Она поясняет: «Ведь я его грамоте учить буду. Человеком сделаю». — «Понимаю, говорит. Тебе антирес — ты и плати. А мне антиресу никакого!» Дальше написано: «И это — под Москвой, у самого кратера революции, на седьмом ее году». Молодец, мужик!
Юлия Семеновна подлила ему чаю. Иванов посмотрел на нее:
— Мужик свой антирес не упустит!