После съезда выслушают, после съезда займутся, после съезда дадут номер в гостинице.
Павел Кордин знал это все наизусть. Но возлагал надежду решить дело вовсе не на аппарат. Давно уже в Москве хозяйственные дела провинции решались особенным образом. Бывшие партизаны, сделавшиеся красными директорами заводов, показывали наганы трусливым юношам в нахальных крагах и, расталкивая барышень, добирались до Куйбышева или самого Дзержинского.
Высокое начальство жаловалось товарищам с мест на плохой кадр, распекало в дым аппаратчиков, метало громы на наследие дореволюционного верхоглядства, чистоплюйства, косности, призывало выжигать революционным пламенем волокиту. И — подписывало бумаги на сталь, чугун, на уголь, на хлеб, честно обещая к следующему приезду расправиться с пороками управленческого механизма.
Приказы о выговорах за бюрократизм и волокиту вылетали из ремингтонов и ундервудов как листовка. Барышни печатали их с суеверным страхом.
Красные директора решали дело по-революционному, пролагая путь восстановления хозяйства оружием.
Спецы из бывших интеллигентов наганами не размахивали. Они налаживали связи. Они разыскивали гимназических приятелей, университетских однокашников, служивших теперь в наркоматах, в совнархозе, в Госплане — спецами же — инспекторами, инженерами, плановиками. И делали дела тихо, без шума, не сокрушаясь о засилии бюрократизма и волокиты и притворно соболезнуя честной неопытности вчерашних подпольщиков, ставших вдруг распорядителями явной жизни. Глаза спецов при этом светились взаимопониманием авгуров…
Дверь под лозунгом распахнулась, и на перрон выбежал полувоенный человек в бекеше, в смушковой папахе, а белых фетровых бурках с коричневыми союзками. Это был товарищ Мишель. Он бросился к Павлу Кордину радостно:
— Павел Михайлович!
— Михаил Александрович!
— Вы будете жить у меня! — закричал товарищ Мишель. — Гостиницы забиты… Я уже кое-что успел для вас сделать… Давайте ваш саквояж! Я взял мотор в гараже Совнаркома. Завтра нас ждет Пятаков. Между заседаниями съезда. Ровно в три.
— А почему Пятаков? — спросил Павел Кордин и посмотрел на перронные часы, освещенные тем же фонарем, что и лозунг над дверью.
Было шесть часов пятьдесят минут…
Товарищ Мишель жил у Покровских ворот, в бывшем доходном доме, сооруженном в начале века во вкусе морозовского барокко. Тяжелая входная дверь напоминала вход в Художественный театр в Камергерском.
Размашистые медные ветви со щедрыми литыми листьями, слабо освещенные пятнадцативаттной лампочкой, были погнуты на пустой решетке лифта. Вокруг шахты завивалась пологой, ленивой спиралью размашистая лестница, уходящая вверх, в темноту.
Лифта в шахте не было.
— Погодите… — предупредил товарищ Мишель, — Здесь не хватает ступени… Прекрасный фонарь презентовал мне Ломоносов… Карманный генератор…
Он извлек что-то из кармана бекеши, послышалось механическое жужжание, лестница осветилась.
— Не нужно никаких аккумуляторов или батарей, в условиях товарного кризиса — незаменимый предмет! Это — Симменс! Вы знакомы с Ломоносовым?
Он отступал вверх по лестнице спиною, светя под ноги Павла Кордина.
— Слышал… Паровозы, что ли?
— Тепловозы! Они с Гаккелем убедили Ленина… А теперь — Дзержинский просто увлечен!
— Я читал где-то… Тепловоз — это грузовик, поставленный на рельсы…
Товарищ Мишель неожиданно хохотнул:
— Павел Михайлович! Это дилетанты! Им нужно объяснять, как детям, чтобы добиться расположения. А дальше — дело спецов… Неужели, например, из трех-четырех лифтов нельзя соорудить шахтную клеть?
— Нельзя…
— Ну, а если и нельзя? — обрадовался товарищ Мишель, жужжа карманным Симменсом. — Это — революция! Нельзя же быть педантом!
Квартира была большой, это особенно подчеркивалось огромным, каким-то пакгаузным количеством сундуков и ларей, загромоздивших переднюю. Часть передней была отсечена не доходящей до потолка дощатой перегородкой, за которой громко строчили несколько швейных машин и раздавались женские голоса. Яркая лампа била из-за перегородки в небеленый лепной потолок, в пустой крюк, отбрасывающий резкую тень. В освещенной потолком передней ходили люди, дети выскакивали из-за сундуков — должно быть, играли в прятки, — из глубины появилась дородная женщина, неся в тряпках немалую кастрюлю: