— Вечер добрый, Михаил Александрович! С гостем вас!
— Пелагея Ивановна, я вам помогу, — шагнул к ней товарищ Мишель.
— Чего уж! — рассмеялась она и ткнула ботинком в стенку. Там оказалась дверь.
— Давай, мать! — раздалось оттуда.
— Мой в ночную! — пояснила женщина, скрываясь с чугуном за самодельной дверью.
— Прекрасная семья, — пояснил товарищ Мишель, — настоящий рабочий… Пролетарий…
Небольшая простоволосая с пуговичным конопатым носиком бабенка тащила навстречу дымящийся чугун. Она была вызывающе брюхата: чугун как бы стоял на ее животе.
— Вечер добрый, Михаил Александрович! — крикнула бабенка.
— Здравствуйте, Капитолина Степановна, — отозвался товарищ Мишель, — нельзя же вам, право, такие тяжести…
— И-и-и! Какие — такие тяжести? Картоха на всю артель!
И, ткнув ногою фанерную дверь, брызнувшую светом, скрылась за перегородкой, где стучали машинки.
— Швея, — тихо пояснил товарищ Мишель, — и вот видите — какой-то негодяй бросил ее…
— Вы читали Чернышевского? — спросил Павел Кордин.
— Читал, читал, — недовольно ответил товарищ Мишель, — это — совсем не то…
— Тишка! — раздалось вдруг откуда-то из-за сундука (Павел Кордин вздрогнул). — Тишка! Ступай, шельмец, урок учить! Выпорю!..
Мимо ног прошмыгнул маленький мальчик в длинном черной рубахе. Большая ушастая белобрысая голова его покачивалась на тоненькой шее.
Дверь товарища Мишеля оказалась не тронутой переделками. Помещалась она возле кухни, из которой несло щами, кипяченым бельем, керосином и валил густой пар, вынося шипенье примусов и громкие женские голоса, впрочем, перемежающиеся с мужскими, которые и вовсе нельзя было разобрать.
— Вот так я живу! — объявил товарищ Мишель, снимая с себя бекешу. — Давайте пальто!
К двери приколочены были небольшие рожки косули, служившие вешалкой.
Товарищ Мишель оказался в суконной защитного цвета блузе, под которой находился белый воротничок, стянутый запонками под узлом темного в горошек галстука. Блуза была подпоясана узеньким кавказским пояском с висячими ремешками, с накладками черненого серебра. Синие диагоналевые галифе и белые новые бурки при блузе и воротничке придавали товарищу Мишелю вид завоевательский и вместе с тем глубоко штатский, забавный. Так одевались теперь многие ответственные. Павел Кордин называл их про себя новыми конкистадорами. Он скрыл улыбку, посмотрел на бекешу, вешая рядом свой вызывающе новый, скрипящий кожей реглан (продавали в Юзовке спецам), и подумал, что бекеша — одеяние комиссаров, батек и военспецов — была прекрасно описана Гоголем в обстоятельствах печально комических, но отнюдь не страшных.
Павел Кордин машинально оглядел свой бывалый, но еще весьма приличный пиджак, как бы сравнивая его с блузой товарища Мишеля.
— У вас — прекрасно, — сказал Павел Кордин.
— Вот так я живу, — весело повторил товарищ Мишель, — хотите помыть руки?
И указал на маленькую дверцу в углу.
За дверцей находился ватерклозет, стоял мраморный умывальник и два широких ведра с водою.
— Вода не всегда поднимается, но скоро пойдет (глянул на часы), не опасайтесь, расходуйте!
— Как вам удалось соорудить это?
— А это было… Должно быть, здесь жила экономка… Вы знаете — это циническое отгораживание господ от прислуги… Отдельные ватерклозеты…
Павел Кордин улыбнулся:
— Вам повезло, Михаил Александрович… Вы — обладатель рая по нынешним временам.
— Знаете, это — спасение, — с опаскою покосился на входную дверь товарищ Мишель. — Цивилизация пока еще, знаете…
— Знаю, знаю…
Товарищ Мишель вспыхнул, как бы устыдившись минутной слабости, и бодро заявил:
— Но зато, когда рассосется жилищный кризис, когда, естественно, вырастет культура…
— А что с вашим имением? — перебил Павел Кордин.
— С имением? — удивился товарищ Мишель, и брови его взлетели на лоб. — То, что со всеми имениями! Там теперь госхоз… Мне говорили… Да полноте, Павел Михайлович!
Михаил Александрович получил свое жилище по мандату ВСНХ, как спец. Получил со всей обстановкой, какая была, — с козеткою красного дерева, обитой синим репсом, с кожаным кабинетным креслом, с ломберным столиком светлого ореха, с палисандровой горкой и даже с остатками сервиза в этой горке. Занимался товарищ Мишель за большой гладильной доскою в маленькой комнате. Там же находилась складная лазаретная койка, из которой он спал, и жесткий, черного дерева, стул с подлокотниками в виде ощерившихся пантер. Загривка пантер были стерты, сполированы, высокая резная спинка поблескивала чешуйками невыщербленного, застрявшего в дереве перламутра.