Ореховый ломберный столик находился перед козеткой, на которой, должно быть, предстояло спать Павлу Кордину. Синяя стена темнела квадратами — следами фотографий. Посредине висел в черной рамке увеличенный портрет — военный в буденовке с очень длинным, до рамки, суконным шпилем. Лицо военного показалось знакомым Павлу Кордину. Он присматривался, стараясь угадать, и вдруг спросил:
— Владимир Александрович?
Товарищ Мишель кивнул. Павел Кордин увидел слезы на его чистых глазах.
— Он погиб ужасно, — тихо сказал товарищ Мишель, — с Пятаковым… С братом этого…
Павел Кордин непроизвольно взял товарища Мини- ш под локоть, как бы соболезнуя. Товарищ Мишель благодарно всхлипнул:
— Вы помните его?.. Они зарубили его… Боже… Я но могу вообразить…
И прикрыл лицо руками:
— Анархия, Павел Михайлович… Сколько беспричинного зла… Не могу… Я стараюсь не думать… Неужели это — Россия?.. Жестокость, кровь…
«Да уж не Абиссиния», — подумал Павел Кордин, вздохнул и сочувственно покивал.
— Однако, — согнал печаль товарищ Мишель, — слезами горю не поможешь! Прошу…
Ужин был холостяцкий, незатейливый. Ели толстую телячью колбасу, крупные круглые срезки лежали на погнутом серебряном подносе. Разорванную вдоль ноздристую французскую булку мазали желтым маслом. Старинная спиртовка грела небольшой серебряный чайник с вмятиной возле носика. В хрустальном графинчике, заткнутом обыкновенной пробкой, светилась крепкая влага.
Павел Кордин был голоден с дороги. Пил, ел, слушал. Товарищ Мишель после первого лафитничка сострил:
— Тридцать восемь градусов… А николаевская — сорок… Из-за двух градусов весь сыр-бор… Как быть с горькой при коммунизме, Павел Михайлович?
— Пить…
— Неужели народ не оставит свою роковую привычку?
И снова налил из графинчика.
— Думаю, что не оставит, — взял лафитник Павел Кордин.
— Но — почему?! Произошла революция! Произошли коренные перемены! Революция показала каждому мужику такие перспективы! Зачем ему пить горькую?!
Павел Кордин выпил, откусил от булки:
— Революция показала, что народу в России видимо-невидимо. Хоть отбавляй…
— Да-да! Вы правы! Необходимо народ занять делом! Делом, делом, делом, черт возьми! (И вдруг — неожиданно.) А что, Павел Михайлович, не желаете ли снова в электричество?
— Гоэлро?
— Какой черт, Гоэлро! План этот распался, не сложившись. Будем ставить гидроэлектрические станции просто так, по мере надобности! Например, на Днепре под Александровском! Проект возьмет два-три года, а там! Боже, Павел Михайлович, это вам не Волхов, это, по меньшей мере, полмильона килоуатов! Наймем лучших инженеров, Томпсона из Америки позовем, а что?
Павел Кордин молча жевал бледную телячью колбасу.
— А хотите в Харьков? — вдруг спросил товарищ Мишель.
— Погодите… Дайте подумать об Александровске…
— Некогда думать, некогда! Честно говоря, все эти старые разваленные заводы — к чертовой бабушке!
Павел Кордин взял из пиджака портсигар.
Товарищ Мишель оживился, отодвинул ящичек столика, достал коробок спичек.
— Курите, курите… Спички советские — бывшие шведские! Сначала вонь, потом огонь! Не хотите ли «Особые» — настоящий трапезунд!
И извлек из того же ящичка темно-зеленую коробку с золотой полоской:
— Видите? Тисненые буквы. Это первая проба. Моссельпром набирает темпы сказочно… Вы знаете, меня радует всякий пустяк!
Спичка загорелась сразу, вопреки прибаутке. Павел Кордин взял из коробки толстую папиросу. Дым был пряным и густым. Товарищ Мишель тоже закурил.
Они помолчали, но товарищ Мишель молчания не выносил.
— Ах да! Пепельница! — вскочил он и принес из малой комнатки тяжелый слиток меди с углублением, затертым пеплом. Поставил рядом с остатками колбасы, сказал негромко: — Госплан прибирает все к рукам! Ленин требует для них законодательных функций… Но вы сами понимаете (наклонился поближе к подносу), Ленин нездоров… Нельзя же, право, всерьез принять его записку…