— А что в Харькове? — спросил Павел Кордин, будто не слышал крамолы.
Товарищ Мишель выпрямился, ответил весело, бодро:
— Завод катерпиллеров!
— Ну уж — сразу…
— Не сразу! Проект возьмет три года… Я сторонний нового строительства! В Госплане подобралась сильная группа, настаивающая на новом строительстве. И у нас в ВСНХ — тоже… Зачем нам развалины, Павел Михайлович? Вздор! Огромный резерв рабочей силы! Мы ведь хозяева теперь, как вы не понимаете!
«Дали бы мне!» — вдруг вспомнил Павел Кордин им смешливую присказку генерала Ванкова и спросил:
— Семен Николаевича не встречаете?
— Кого?!
— Ванкова…
— Нет, не встречал! — беззаботно ответил Михаил Александрович.
Павел Кордин спал крепко. Ему приснился взрыв бесшумного снаряда, снаряд ранил всех в окопе, и все закричали, но кричали почему-то женщины, которых в окопе быть не могло. Он очнулся от несуразицы.
Из-за полуоткрытой двери неслись причитания, вопли и успокаивающее гудение мужских голосов.
— Вот гляди — в шесть часов пятьдесят минут… Я в ночную шел…
— А может, врут? Не может он, не может, Боже Праведный, Пресвятая Богородица!
Дверь распахнулась. Вбежал морозный напуганный Михаил Александрович в расстегнутой бекеше — с газетой в руке.
Павел Кордин поднялся на локоть. Неожиданно, по непонятной причине, вспыхнула догадка: умер Ленин! Павел Кордин ощутил что-то вроде испуга, но это был не испуг, нет, это был пугающий своей неуместностью интерес, в котором не было ни страха, ни жалости, ни обыкновенного при известии о смерти ощущения странной вины перед умершим, ни стыдного кощунственного облегчения: не я! Нет, ничего этого не было. Был яростный интерес — что будет? Так не воспринимают смерть человека. Так вскакивают от резкой перемены судьбы.
Товарищ Мишель кричал, метаясь по тесной комнате:
— Я не соглашался с ним в целом ряде позиций! Но что это теперь? Какое это имеет значение?! Я — колебался! Революция никогда не простит мне — и поделом! (Ударил себя кулаком в лоб.) Почему у нас нет столба позора? Я готов взойти на Лобное место!
— Да погодите вы! — перебил Павел Кордин.
— Нет! — закричал Михаил Александрович. — Тысячу раз — нет!
И, шагнув к Павлу Кордину, спросил его жестко с беспощадным высокомерием:
— Почему я не в рядах его партии?!
Павел Кордин смотрел на товарища Мишеля, как на страдающего ребенка, с виноватой нежностью.
— Потому что я — русский интеллигент! — закричал товарищ Мишель, выпучив голубые глаза. — Потому что я из тех, кого ОН (взметнул к потолку палец) справедливо крестил хлюпиками! Я — хлюпик! Да-да! Я — хлюпик! Так неужели для того, чтобы ничтожества вроде меня осознали это, должен был умереть величайший из людей, когда-либо появлявшихся на земле?!
— Ваши заслуги несомненны, — попробовал утешить Павел Кордин, — дайте мне одеться… Закройте дверь.
Товарищ Мишель хлопнул дверью:
— Ложь! Где мои заслуги? Их нет! Я колебался!
Павел Кордин сел, нашел голыми ногами свои шлепанцы (всегда возил с собою), Михаил Александрович смотрел на него непонимающими глазами:
— Я присматривался, как Фома к очевидным ранам Спасителя! Все видели эти раны! Лишь я один хотел их пощупать. Перстом в кровоточащую рану! Но теперь — баста! Баста!
И он в бекеше, в бурках резко сел рядом с неодетым Павлом Кординым, охватив голову руками.
Жидкая козетка скрипнула.
Поезд отошел от Саратовского вокзала как бы тайно. И садились делегаты Одиннадцатого Всероссийского и Второго Всесоюзного съездов в него тоже, оглядываясь, помалкивая, стараясь не глядеть друг на друга, чтоб не разговориться. Сидели на лавках выпрямленно, смотрели прямо перед собою, опасаясь зацепиться взором. А за черным окном находилось неподвижное непроглядное пространство, и казалось, вагон никуда не едет, а стоит на месте, нелепо подпрыгивая. Лашевич в толстом ватном пальто, придерживаясь за упоры полок, подошел по неверному полу, опустился рядом с Егором Иннокентьевичем, помолчал и встал — побрел дальше, качаясь. Ржанов, выпрямившийся напротив, не выдержал, сказал шепотом: «Ну, вот… Больше и не увидим Владимира Ильича…» И зачем-то придвинулся к темному непроглядному окну — смотреть в невидимое…
С Герасимовки ехали по санному пути. Егор Иннокентьевич лежал на дровнях в чужом тулупе (принесли ночью в «Метрополь»), от густой черной бараньей шерсти несло махоркой, лоем, керосином, невыветрившимися казенными щами.