Площадь кипела народом. Там, за вокзалом, остановился поезд (паровозный парок поплыл над стрельчатой крышей), на перрон не пускали, но никто и не пытался: понимали — тесно на перроне, тесно, как на этой площади, ох как стало тесно в Москве!
Возле здания стоял маслянисто-зеленый гаубичный лафет, запряженный восьмеркой вороных коней в белой сбруе. Лафет перевит был черным и красным с вплетенной в материю хвоей.
Десять катафалков губернского бюро похоронных процессий — десять затейливых старорежимных колесниц с витыми белыми столбиками, с белыми спицами вытянулись за лафетом. Похоронщики возле колес в черных длиннополых крылатках, с атласными красными лентами через плечо, в черных цилиндрах, держали, как свечи, коптящие факелы. Оркестр на перроне залился похоронным маршем, марш этот долетел сюда, на площадь. Народ сам собою стал отжиматься к краям площади, к домам, к застывшим трамваям, стал пятиться спинами, освобождая середину и не сводя глаз с открытого настежь портала. Женщины зажимали рты кулачками, мужчины тянули руки к ушанкам, папахам, малахаям: сейчас, сейчас…
Грянули оркестры на площади.
Из темноты портала появился Калинин — без шапки, бородка заседела инеем. Лоб морщился, оттягиваясь над очками. Он шел неверным шагом, сунув руки в карманы длинного, до пят, черного полушубка, отороченного серой овчиной. Полушубок застегнут был справа налево, по-бабьи. Калинин шел, ничего не видя, будто и не понимая, куда идти. А вслед за ним медленно, но неуклонно плыл красный гроб невиданных, нечеловеческих размеров.
Причитания, крики, несдерживаемый плач вырвался над площадью, пересиливая военную медь оркестров. Шапки вспорхнули вмиг, как замешкавшиеся тяжелые птицы, и осели куда-то в толпу. Калинин, должно быть, услышал плач, поднял лицо, опустил и побрел дальше неверными ногами.
Томский, Каменев, Сталин, Дзержинский, Зиновьев, Енукидзе, Лашевич несли гроб.
Гроб плыл мимо лафета, мимо нелепых колесниц, приостанавливаясь и как бы ожидая, пока сменятся под ним несущие. Гроб увлекал толпу за собою, трубы равняли ее, направляя, не давая отставать или отбиваться от общего хора. Площадь пустела.
Возле пустого лафета стояли, неся службу, артиллеристы в коротких бекешах. Похоронщики в крылатках, в цилиндрах светили среди дня факелами.
Ленина несли на руках, на спинах через тесный город, придавленный морозом, запутавшийся переулками, вдоль изб, домов, флигелей, лавок, часовен, церквей, вдоль красно-черных флагов, мимо зияющих пустотою колоколен, мимо ржавых луковиц, с коих сбиты кресты…
Четыре аэроплана, как четыре птицы, потерявшие гнездо, кружили над городом.
Третий день губернский город не находил себе покоя.
Остановились оба завода, на станции замерли поезда, загородив пути. На перроне клубилась несуразная толпа. Машинисты подтапливали паровозы, чтоб не разорвало морозом.
По улицам, пробираясь сквозь неожиданную колючую мокрую метель, двигались манифестации — с наспех собранными оркестрами, с размокшими в южном метельном снегу портретами, с задубевшими на ветру красно-черными флагами. Манифестации шли к губисполкому, сталкивались, запружая улицы с невысокими домами, а столкнувшись, начинали митинги. Находились вмиг ораторы, вскакивали на обывательские лавочки возле калиток, сорвав шапки, говорили речи.
На улице имени Коминтерна столкнулись железнодорожники и металлисты, шедшие из Марьина. Митинг закрутился возле лавки кожевенных товаров Гурьянова, над которой недвижно, как железный, висел флаг, обшитый черным. Сам Гурьянов, красный, разваренный, до смерти напуганный скоплением народа, дрожащими руками приколачивал к закрытой ставне застекленный портрет Ленина, который вынесен из квартиры. Тяжелый молоток, скользя мимо гвоздя, тюкнул по неверным пальцам. Из толпы проворно вышел мастеровой, взял у Гурьянова молоток:
— Дай я… Ступай, черного шелку принеси… И — красного… И еще гвоздей — потоньше, двухдюймовых…
Гурьянов с выпученными белыми глазами согласительно замотал головою, как лошадь, побежал.
Ящик товару, привезенный в понедельник, третий день лежал перед лавкой невнесенный (кто теперь внесет!).
— То-ва-ри-щи! — зычно кинул в толпу, вскочив на ящик, молодой парень в коротком кожушке. — В эти дни нашего незабываемого горя мы будем зорко следить за всемирной буржуазией!
Доски, окантованные вороненой лентой, скрипели под ним. Гурьянов (выбежал с гвоздями, с шелком) замирал страхом — а ну — лопнут!