Одна прокламация была подложена на стол Семена Аркадьевича: «Пусть нашими лозунгами будут Учредительное собрание, восьмичасовой рабочий день, конфискация помещечьих земель… Долой царское правительство! Да здравствует демократическая республика! Да здравствует социализм!»
Из всего сказанного в листовке Семен Аркадьевич видел резон только в восьмичасовом рабочем две, который рано или поздно придется установить в интересах производства. Насчет земель, правительства и социализма — он только вздыхал от ребячливой торопливости.
В среду, первого мая, полиция как дождалась — казаки гарцевали у Казанского собора, отмахивались на-гайками, не выпуская народ на Невский, загоняли в переулки, в проходные дворы.
Было похоже, толпа стремилась слиться на Невском в единый поток, казаки налетали, разгоняли, делили на кучки. Но, перебежав проспект, люди валом валили в Апраксин двор. Апраксины ряды торговали все-таки, несмотря на неспокойный день, невзирая на предупреждение власти. В рядах толокся народ — поди разбери, покупатели или так — зеваки. Вдруг полиция кинулась выбивать народ из лавок — отчего, неясно. Говорили, будто брызнул кумачовый плат, но тотчас сник, спрятался и — вслед за полицией по Садовой пролетели казаки наметом, свистя нагайками. Несколько барышень и мастеровых раздавали в толпе листовки, звали — товарищи, теснее ряды! Мы победим!
Казак с налету взвился на коне, резанул воздух плетью, и вдруг барышня какая-то хлопнула в казака выстрелом (откуда пистолет взялся в ручке):
— Не сметь, холоп!
Казак бросил плеть, качнулся в седле, но не упал. Конь его отскочил. На выстрел обернулись городовые, и проскакавшие было казаки повернули коней, двое даже влетели в галерею, но барышня как провалилась.
— Кто стрелял?
Городовые хватали всякого, выталкивали на улицу.
Приказчик, молодой, усики-бородка, брильянтиновый блеск раздвоенной прически, учтиво-галантно указывал, как пройти:
— Сударыня, сюда-с… Однако, сударыня, весьма, весьма… Извините, подвал-с…
Юлия не отвечала. Она раздувала ноздри не то от подвального запаха, не то от не покидающего ее гнева.
— Извольте, сударыня, извольте…
Юлия приходила в себя. Бочки, ящики, связки чего-то в полутьме — все это она видела впервые. Приказчик начал ее смешить своей напуганной учтивостью. Вдруг стало светлее.
— Сударыня, я попытаюсь извозчика… Благоволите ждать…
Что-то произошло с Лидией Николаевной и Юлией. Они никуда не выходили, читали книги, Лидия Николаевна музицировала. Странные визиты прекратились. Какая-то настороженная благостность воцарилась в особняке на Васильевском.
В Петербурге начались аресты. Оживились адвокаты. Берг не знал, что старшая дочь, ранившая казака, разыскивается полицией.
— Мне кажется, — сказал он жене, — было бы не худо, если бы Лидуша и Юленька прокатились бы… Куда-нибудь, в Италию, что ли…
— Ты думаешь, им грозит опасность? Но как их уговорить уехать?
К удивлению Семена Аркадьевича, предложение прокатиться в Италию было принято обеими молодыми дамами весьма легко.
— По дороге мы побываем в Вене, — сказала Лидия Николаевна, и Берг, весьма обрадованный согласием, не заметил, как она переглянулась с Юлией.
В середине июня в Кракове на Флорианской улице, в старом отеле «Под Розой» появились две молодые особы, прибывшие из Вены. Вездесущие репортеры газеты «Час» в отделе «Кто приехал» сообщили о том, что путешественницы пожелали сохранить инкогнито. Они, несомненно, принадлежали к высшему обществу, предпочитали говорить по-французски, однако старшая знала и по-польски, впрочем, с явно русским проговором.
Польские социал-демократические страсти поразили Юлию своей открытостью. Открыто выходили партийные газеты, полиция будто забыла здесь свое привычное для русских людей назначение.
Средоточием страстей была Спуйня — Союз помощи политическим узникам. Председатель Спуйни доктор Зигмунт Марек, вальяжный плотный господин с корректными (как у Берга) усами на спокойном учтивом лице, держал свою адвокатскую контору открыто, не опасаясь ни хвостов, ни обысков.
Однако и здесь — в благословенном краю — раскол! Спуйня оказывала помощь политическим узникам независимо от их партийности и тем более национальности. Галицийские социал-демократы требовали, чтобы Союз помогал только полякам.