— Товарищ, — зацокал зубами Гурьянов мастеровому, — вот он шелк, как велел… Прими… Руки у меня… Того… Не держат…
Парень в кожушке распахнулся, показал синюю косоворотку, подвязанную шнурком:
— Товарищи! Этот похоронный марш, который будет нам играть оркестр, нехай слушают капиталисты и вся ихняя недорезанная гидра! Это мы им играем похоронный марш! Это мы их загоним в могилу не сегодня-завтра! А товарищу Ленину прошу играть «Интернационал» и «Вихри враждебные»! Давай!
Он стоял, расставив сапоги на ящике, уперев кулаки в бока, в косоворотку, откинув полы бараньего кожушка.
Оркестр попробовал звуками лад и грянул: «Вставай, проклятьем заклейменный…» Трубы играли, люди на разные голоса догоняли музыку, пели, понурясь. Мастеровой обивал черным шелком застекленный портрет.
Непокрытая голова Гурьянова холодела предчувствием (разобьют, разобьют лавку! Отпоют и начнут ломать мировую буржуазию!).
Гурьянов робко тронул сапог.
— Чего? — спросил с высоты парень.
— Товарищ… Как, значит, в память… Прошу принять… Товарец под тобою, в ящике… Всем желаю раз дать…
— Пошел ты, пока целый! — огрызнулся парень и дернул сапогом — чуть не попал. — Товарищи! Пролетариату не нужны подачки буржуазии. Сейчас наш призрак бродит по всей Европе, прицеливаясь к завтрашнему дню! Спокойствие, товарищи! Сомкнем ряды! Поды май знамена, идем дальше!
И — спрыгнул с ящика.
Оркестр все играл, люди пели, и все, не умолкая, потянулись за парнем, а он шел впереди, увлекая толпу от лавки.
Зачем останавливались, зачем пели, чего кричали — Гурьянов не понимал, сердце забилось надеждой: уйдут! уходят!
Мастеровой спросил, кивнув на ящик:
— Що у тебя там?
— Шимми, — побелел Гурьянов, — шимми, мода, последний кри…
Мастеровой посмотрел на идущих, позвал кого-то. Отделились трое молодых в ватных телогрейках.
— Хлопцы, — сказал им мастеровой, — надо ему ящик занести — товар размокнет…
Секретарь губкома Кельбас пришел в себя быстрее, чем можно было предположить. Он не ждал особых указаний, понимая, что в Москве сейчас не до него.
Кельбас не сидел в кабинете. Губкомовский бьюик елозил по городу, колыхался на подмерзших ухабах. Кельбас мотался по митингам на «Красный пролетарий», на бывшую Коршуновскую фабрику сельскохозяйственных машин, именуемую теперь «Смычка». На «Смычке» делали пока еще только плуги, лозунг на воротах горел белым по красному: «В память нашего Ильича перепашем вверх дном всю мировую буржуазию!»
Между митингами Кельбас заворачивал в губком. Напуганная машинистка — чистая барышня, должно быть, дворянка, но — по документации — докторская дочка — сказала, дрожа губами:
— Остановилась электрическая станция.
Кельбас щелкнул выключателем: машинистка не врала. И тут секретарь губкома сообразил, что с самотеком надо кончать. Еще день-два — а до похорон осталось четверг, пятница, суббота — город замрет, остановится. Страх, вызванный смертью Ленина, уже не саднил Кельбаса: он был прежде всего большевик, пролетарий, да еще к тому же, хоть и малый, но — вождь. И ему не годилось разводить сопли. Ленин умер, но дело его живет, будет жить, хоть всем помереть!
— Баста! — сказал барышне Кельбас. — Будем писать воззвание!
Потом подумал, что при сочинении воззвания эта беспартийная машинистка никак не может присутствовать.
— Вот что, — опустил глаза Кельбас, — вы домой ступайте… И так вторые сутки не спали… Глаза у тебя красные…
Машинистка тихо заплакала. Плач уже раздражал Кельбаса:
— Ленин умер, но дело его живет, ясно?
Машинистка быстро закивала головкой, брызгаясь слезами.
— А ясно — домой! Сожмем зубы! Нам еще мировую революцию делать! Будешь делать мировую революцию?
Машинистка снова закивала, личико ее порозовело робкой улыбкой.
— Умница! Ступай домой!
И взялся крутить телефон:
— Алло! Перемерли вы все, что ли? Квартиру товарища Иванова!..
«Старая большевистская гвардия, — печатала Юлия Семеновна, — поведет партию по пути, указанному Лениным».
— Рабочие! — рубанул воздух Кельбас. — Сомкнитесь вокруг партии и окажите ей полное доверие!
Иванова стучала по ундервуду.
— Стоп! — перебил Кельбас. — Вписать надо — партии, а также профсоюзам! Чтоб про работу, черти, не забывали! Есть? Дальше. Крестьяне! Теснее вокруг советской власти! Беднота! Следи зорко за кулаком! Как бы их из города выпихнуть, чтоб дома сидели?.. Пишите: Ни какого уныния! Точка. Губком и Губисполком, а также Губсовнархоз постановляют считать день похорон незабвенного Ильича нерабочим днем!