— Девка-а-а! — трубили за стеной. — Назовем Коммуна!
Квартира уже не плакала, она ликовала.
— Коммуна? Муня будет, по-жидовски…
— Теперь жидов нет, товарищ! Теперь — евреи!
— Так я ж не со зла, браток! Мне хучь хто! Я — по привычке!
— Со старорежимными привычками пора покончить!..
— Покончим! Как есть покончим! Тишка, дуй к Силантьевне, четверть возьми! На серебряную! Заткни ей рот за беспокойство ради ночного времени!
— Окрестим Республикой! Пуля будет — пуля в мировой капитал!
— Тише, товарищи! Назовем девочку Ленина!
— И точно: Ленина! Будет Нинкой по малости!
— Ленина! Лениночка!
— Тишка! Ты еще тут, шельмец!
За стеною ликовал со всеми, праздновал новую жизнь товарищ Мишель, инженер из Высшего совета народного хозяйства.
Дверь распахнулась. Товарищ Мишель в бекеше, накинутой на нижнее белье, в пуховых шлепанцах на босу ногу подбежал к Павлу Кордину:
— Павел Михайлович! Вставайте! Поднимайтесь! Жизнь бессмертна!
Круглое, доброе, ликующее лицо его сверкало слезами радости…
В кривобоком нумере маленькой мюнхенской гостиницы «Кронпринц» функционер центрального комитета Германской коммунистической партии Карл Краузе читал газеты.
На белом столике возле двери стояла большая белая миска, а в ней белый фаянсовый кувшин. Краузе еще не умывался. Газеты ему приносили вместе с кувшином.
Смерть Ленина воспринималась Карлом Краузе как-то неопределенно: он хотел сопоставить ее с чем-нибудь ощутимым, осязаемым — то со смертью Тышко, то с убийством Розы Люксембург и Карла Либкнехта, он рисовал в воображении мертвые лица, но вообразить мертвого лица Ленина не мог, даже видя его на клише в «Тагеблате». Это был обыкновенный лысый человек, не имевший к Ленину никакого отношения. Этого человека хоронят в Москве, и газеты сообщают об этом по обычаям немецких газет: с долей пасторского соболезнования, с долей мещанского сочувствия, с долей репортерских предсказаний и с паршивым краснобайством, за которым и не пытается скрыться удовлетворенность очередным сенсационным событием.
Карл Краузе пытался вообразить Ленина — мертвого человека, лежащего в гробу, и — не мог. Там, в Москве, товарищ Клара сейчас хоронила Ленина. Клару Цеткин он воображал легко — даже видел слезы на ее немолодом лице доброй гроссмутер. Но Ленина вообразить не мог. Ленин никогда не занимал его воображения как человек живой и смертный. Ленин представлял собою в сознании Карла Краузе какое-то фейербаховское Нечто, какой-то кантовский Императив, какую-то гегелевскую Идею.
Эта неспособность вообразить человека странно успокоила Карла Краузе: человек умер, остались именно Нечто, Императив, Идея. Они остаются впредь. Мистическое славянское заклинание «Ленин — жив», напечатанное в берлинской русской газете «Накануне», самой осведомленной, как она себя называла, Карл Краузе перевел на европейский лад: «Король умер, да здравствует король!» Кстати, так написал о Ленине русский большевик Иоффе.
Немецкие газеты искали практический смысл в смерти Ленина.
Карл Краузе размышлял.
Ввоз в Германию крепкого русского червонца (как раз накануне смерти Ленина) прибавил спеси немецким витиям. Версальский позор, обескровивший марку, казался им теперь совсем недолговечным. Но немцам несвойственно чувство благодарности. В их поганых головах шевелится одно понятие — Германия превыше всею. Россия нуждается в немецком влиянии. Немцы науки русских строить заводы и управлять машинами. Без немецкой инженерной мысли России не осуществить своих грандиозных замыслов. Ленин всегда ориентировался на Германию. Именно в Берлине выходит русская газета «Накануне», пользовавшаяся недвусмысленным поощрением Ленина. Именно в Германии переждали ужасы поенного коммунизма русские мыслители, торопящиеся теперь в отечество, где произошла смена вех, где Ленин установил новую экономическую политику, укрепившую Россию. И недалек тот час, когда с помощью немецкою опыта восточный колосс, наконец, отбросит свои глиняные ноги и обретет железные. Имея за спиною такую Россию, можно владеть Европой.
— Бисмарк! — кричал на белый кувшин Карл Краузе. — Бисмарк! В этих щелкоперах, в этих дураках сидит Бисмарк! Они хотят реванша! Они хотят давить Францию! Вот! Они повторяют слова старого вояки Фоша это не мир, господа, это перемирие на двадцать лет!
Белый кувшин был полон воды для умывания, он даже не гудел в ответ. Дверь открылась. В нее просунулась напомаженная причесанная голова коридорного: