Юлия читала газету «Червоны штандар», удивляясь, что понимает читаемое, проясняя неясные места словарем. «Выстрелы на Лене попали в пролетариат Польши и России как в один общий организм, вызвали из груди общий крик боли и протеста, как будто одна общая кровь текла в жилах рабочих Польши и России, как будто оживляло их движение одного общего великого сердца».
В Кракове издавались газеты для русской Литвы и русской Польши. Там, в десяти верстах на север, за границей листки эти были опасны, здесь же мальчишки продавали их, громко выкрикивая содержание.
Здесь в вольном Кракове поползли слухи, будто варшавский подпольный комитет связан с русской охранкой.
— Юдифь! — кричала Лидия Николаевна. — Если что-нибудь и погубит революцию — так это действительные или мнимые связи с охранкой! Достаточно швырнуть этот гнусный упрек в лицо товарищу, чтобы все отшатнулись. Я думала, это свойственно только нам, замученным подозрительностью и подпольем! Но смотри! Австро-Венгрия! И — то же самое!
Юлия слушала, не решаясь высказать Лидуше свои соображения. Спуйня небогата, а в Кракове так много эмигрантов… Может быть, здесь просто пытаются ограничить расходы? Чековая книжка Лионского кредита («Артур Берг и сыновья») ограждала Юлию от кипящих вокруг страстей.
Лидия Николаевна заставляла ее изучать язык и не откликалась ни на русский, ни на французский.
— Откуда ты так знаешь по-польски?
— Знаю… Хочешь покурить?
Юлия взяла папироску, вдохнула дым, как делала Лидуша, и не закашлялась. Головокружение не испугало ее, оно было легким и быстро прошло.
— Это он тебя научил? — настаивала Юлия.
«Он» был бедный Станислав, которого полюбила в ссылке Лидуша.
Юлия подумала о Павле Кордине. Почему она тогда поцеловала его? Неужели она его любит?
Брошюра, которую три года назад дал ей сын управляющего, поразила ее еще тогда своим неуемным гневом. Она поняла не много, совсем не много. Философы, которых разбивал Ильин, не были ей знакомы, многие — даже по именам. Но они заблуждались, Юлия была уверена в этом, не читая их. Так убедителен был этот Ильин.
Здесь, в Кракове, она все-таки решилась прочесть книги хоть некоторых философов, зная наперед, что читать их будет скучно. Они для нее были разбиты раз и навсегда. Она даже испытывала особенное удовлетворение от того, что они — разбиты. Это была вера, возникающая на щедрой почве истины. Только в чем состояла эта истина? В том, чтобы стрелять в казаков? Тайно разносить прокламации? В том, чтобы нападать на полицию? Чтобы избегать размышлений о самой себе, о своей принадлежности к классу, который должен быть ниспровергнут?.. Юлия не думала об этом. Старое должно быть истреблено, уничтожено, растоптано, как разбиты философы, которых она пытается понять, укрощая свою неприязнь к ним. Она прилежно являлась в читальный зал Ягеллонского университета, и бравые польские студенты уже называли ее прелестным синим чулком, пытаясь завязать знакомство.
Но знакомств она не заводила.
Вечерами Лидия Николаевна водила Юлию на Щепанскую площадь слушать музыку Бетховена. Юлия никогда прежде не думала, что способна так сокрушительно покориться музыке. Бетховен изматывал ее, терзал и одновременно успокаивал, наполнял грозным величием, от которого влажнели глаза и спирало дыхание.
— Я устаю, Лидуша, — сказала она, — он меня пугает… Я слушаю, как будто молюсь…
— Ты — дитя! То, что создано человеком, доступно человеку.
Юлия хотела спросить — человеком ли создана музыка Бетховена, но не решалась. В театре Словацкого ставили пьесы с соловьиными трелями, даже с запахом хвои, который разбрызгивали пульверизаторы. Там плескалась искусственная вода и стояла настоящая мебель шестнадцатого века. Все это было сделано людьми и было доступно людям — то есть не спирало дыхание и не влажнило глаза.
Однажды Лидия Николаевна повела Юлию в кабаре «Аполлон». Там было весело. Добропорядочные краковяне веселились добропорядочно, однако позволяли себе некоторые вольности. На эстраде выступала заезжая дива.
Дива выскочила в мужском жилете верхом на палочке— на ручке раскрытого черного зонтика. Зонтик она вертела перед собою, и непонятно было — прикрывает ли он какую-нибудь одежду или сам является одеждой.
— А то — паньска камизелька, — пела высоким лукавым голосом дива, сжав ногами раскрутившийся было зонтик и поглаживая себя по жилету.