— Я приехал из Юзовки, — сказал Павел Кордин, — в ВСНХ…
— Металлургия? Уголь?
— Металлургия…
— Оборудование, разумеется, немецкое? Теперь Германия зашевелится… Извольте, — вальяжно улыбнулся Константин Михайлович, разгладил на столике траурную «Вечернюю Москву» и постучал средним пальцем по верхнему углу страницы, на которой помещалась в поллиста курсовая таблица червонца:
— Вот, извольте… Червонец вчера на три часа дня…
Товарищ Мишель странно дернулся к пальцу, как будто ожидал найти под ним что-то невообразимое. Константин Михайлович заметил это и встретился взглядом с Павлом Кординым.
— Ну и что? — не выдержал товарищ Мишель.
— Фунт стерлингов вчера — девять двадцать, — учтиво улыбнулся Константин Михайлович, — а позавчера — девять двадцать восемь… За одну ночь подешевел на восемь копеек…
Подошла хозяйка, протянула поднос, ждала, пока уберут газету. Константин Михайлович убрал. Хозяйка поставила небольшой графин, три тяжелые граненые рюмки, тарелки тонко нарезанных ломтей бледно-розовой рыбы и вазочку с обрубком сверкающей, как антрацит, паюсной икры.
Товарищ Мишель смотрел на хозяйку с досадой.
— Блины сейчас, — шмыгнула хозяйка, — блины… В поминовение…
И ушла.
— Ну и что? — снова спросил товарищ Мишель.
— Германия официально разрешила ввоз червонца, — сказал Константин Михайлович, — Англия обеспокоена — фунт падает.
И прищелкнул пальцами.
— И вы связываете это, — товарищ Мишель оглянулся, едва зацепив взором портрет.
— В определенной мере…
И вдруг весело сощурился:
— А хотите — отдам фунт за девять пятнадцать? Собственно, даже девять десять?..
Товарищ Мишель презрительно выпятил губу:
— Но вы же знаете, что я…
— Ну, не вы — ваш коллега?
— А вы не рискуете? — насмешливо спросил Павел Кордин.
— Нисколько! А вот и блины!..
Гости за большим столом сидели тесно, разворачивали узелки с провиантом, жевали каждый свое и только один — немолодой черновласый — смазанные конопляным маслом волосы разглажены надвое — велел хозяйке: полштофа и — блины. Богат был, должно быть: тридцать две копейки золотом, совзнаками — две тысячи сорок восемь рубликов по нынешнему курсу.
Хозяйка смотрела на узелки отчужденно — какая прибыль? Однако ради печального дня, ради траура — только вздыхала.
Дверь пыхнула паром в который раз. Из пара возник длинный человек без шапки. Он был в шинели с разговорами, несуразной, скверного окопного сукна. Над плохо сложенным воротником бледнело узкое изможденное лицо, обросшее клочковатой жиденькой бородкой. Небольшие скулы тлели не то морозом, не то недугом, а над скулами, из-под светлого нависшего лба всматривались с сатанинской проницательностью ясные беспомощные небесные глаза.
Не замечая пустого столика возле двери, человек этот приблизился к большому столу, и люди, теснившиеся вокруг, с печальной охотою задвигались, отжимав ему место.
Павел Кордин почему-то назвал его про себя раскольником.
Человек перешагнул худым сапогом через лавку, сел прямо, глядя мимо всех, и все вокруг притихли, словно ожидая от него чего-то.
— Теперь одно осталось, — положил сложенные в пальцах руки на стол крестьянин в буром армяке, — одно, говорю… У нас злые языки говорят — все пропадом пойдет… Надо, стало быть, сообча… Хучь в партию записаться… А — сообча…
— Коммунию, что ли? — спросил черновласый.
— Зачем коммунию? Коммуния она — того, стало быть… А порядок нужен…
Черновласый подумал, нахмурился, ничего не сказал.
— Коммуния, — продолжал крестьянин, — у нас не годится… Земля — солончак, не разгуляешься.
— Гулять не приходится, — согласился черновласый.
— Коммуна сподсобнее, — вставил лысоватый старик.
— Кому как, — уклонился крестьянин, — ежели все будем, одною верой связанные — и без коммунии… Того… Кто с сошкой, стало быть, а кто с ложкой…
Раскольник будто и не слышал разговора, сунул руку под шинель, извлек сложенную потрепанную бумагу и сказал тихим высоким голосом:
— Вот я прочитаю вам, а вы послушайте, люди добрые…
И, разгладив бумагу, долго смотрел на нее, собираясь духом.
— Видите ли, — сказал Константин Михайлович, ловко сворачивая в трубочку блин, — я думаю, что это (он будто даже шевельнул ухом в сторону портрета) создает определенный рубеж…
Он отрезал от трубочки, отправил в четкий рот, задумчиво пожевал, отрезал новый срезок, прослоенный черным и розовым, и, держа его на вилке, сказал: